ГД4: Шляпу сними.
Я20: В связи с чем?
ГД4: Я так понял, ты разделался с мостом.
Я20: Как, интересно знать, ты это понял? Мы же оба были здесь.
ГД4: Я видел, что ты выходил.
Я20: Скрытая кинокамера?
Четверо в подземелье всё куда-то идут.
МАШ1: Тут такое дело, какая-то шапка с кисточкой пристала к подолу.
ДВ1: С кисточкой? Не с шарообразным украшением…
МАШ1: А, нет, показалось.
КХ1: Так мы ищем цвергов?
МАШ1: Хуергов.
Некоторое время идут молча.
КХ1 (обращаясь к фЭ1): Это у вас хрустят колени?
МАШ1: Кто-то сзади пристроился.
Он останавливается и делает несколько па из твиста.
МАШ1: Без окурков?!
ДВ1: Похоже…
Поначалу им двигало желание хоть как-то возместить ей ущерб, причинённый братьями, но потом Л. понял, что влюбился. Наброски карандашом превратились в намерение запечатлеть её во всех доступных ему техниках. Но открываться он не спешил, и сам, пожалуй, испугавшись своих чувств, некоей их противоестественности из-за этой непреодолимой разницы в возрасте в более чем тридцать лет, из-за того, что в чём-то украшало, а в чём-то делало короче его собственную жизнь всю жизнь — из-за конечновременных видений, где Доротея представала как сценарист конца света, а фрагменты иных из рассказанных ею историй вообще казались роднее, чем воспроизведший всё это немецкий язык. Наш испытывающий большие проблемы с милосердием Господь, который, словно рассеянный галерист, раз в год или даже реже фотографирует всё сверху, то есть по крайне отклонённой от горизонтали оси, но при более или менее удачном освещении, после чего вешает произведение в свою галерею, наверняка мог бы, пресекая любые попытки мешкать, хоть и с наслаждением, но до неприличия долго, твёрдой рукой провести его через свою выставку, не давая пищи для его тяги ко всякой запутанности; сам же Людвиг предпочёл бы снабдить некоторые из имеющихся у него работ оригиналом.
Скандал в очереди унимается. Все растрёпанные, многие тяжело дышат, кто-то откашливается, оправляется, тыкает себе в живот, скачет на одной ноге, вытряхивая что-то из уха, приглаживает волосы, потирает руки, замыкает их в замок за спиной и поверх живота. Менделеев совершает движения, будто оглаживает бороду, которой у него, впрочем, нет.
Ему снится, что он может говорить с Парацельсом, вполне логично, учитывая, сколько он о нём читал и потом думал. В последнее время он всё чаще ловил себя на мысли, что это затянувшееся состояние сомнамбулизма, куда он безвозвратно ввергнут, — непременная присущность универсального человека, некая расплата; хоть бы не аутоагрессия, которую он не может распознать. С наступлением тридцатилетия процессы в нём более или менее замедлились, уже не раз снилось, что он видит мир с высоты птичьего полёта, что ему присвоено гражданство эпохи Возрождения, что Александр Гумбольдт оттирает его плечом от какой-то важной витрины, собственного говоря, какого чёрта? В замедленном действии он берёт из жестяной банки щепоть априорной информации и смотрит на свет, фиксируя близость к нулю погрешности просто-напросто одного своего глаза.
Чутьё нефтяника на сей раз подвело, хотя, кажется, сработало, когда ему снились берега Евфрата и он сам на них. Во дворе замка он остался стоять там, куда упал подъёмный мост, способный вбить его в землю, как гвоздь, но там был сплошь булыжник, и он лишь проснулся.