До глубокого вечера они размещали оборудование. Создавалась определённая, возможно, даже аллегорическая композиция. Связки пушка-запас-проделывающий распространились по всей округе. Они ждали отмашки на дне каменного ущелья, поросшего ортилией у склонов, в обращённом на Нунавут распадке, на берегу четырёх небольших прудов разом, напоминающих сверху слайд Германа Роршаха, подле гусеничной платформы, сдавшей назад и замершей среди вековечных каркасов, на краю луговины с сиреневыми цветами, у основания мягкого по очертаниям, будто и не из скалы вылепленного холма, в самом центре можжевеловой кущи, на земле которой не найти листьев, в сосняке, стихийно возникшем на уходящей под землю вершине изгиба породы, в нескольких местах на протяжении кювета стёртой с лица земли римской дороги, редко по периметру границы орошаемых кем-то участков на западе от деревни, платформа на баках от керосина покачивалась в стоячей воде среди трясины, на высшей точке обломков каменного моста, возвышавшихся в настоящий момент над заводью ломелозии, возле заброшенного шлюза, превращённого в водяную мельницу, среди высокой травы, на многих участках, некогда бывших морским дном, потом лобными местами скифов, на низком гребне то ли кряжа, то ли гряды рельефа, среди цветущих буйным цветом орхидных кистей, в фисташковой роще у подножия одинокого останца, напоминающего опушённую семянку одуванчика, на скате высохшей поймы, необычайно плодородной, прародительницы здешней флоры, на дне небольшого кратера, уже миллион раз изменившего первоначальную форму, обок образовавшегося на камнях озерца, в котором собралось несколько конкреций перекати-поля, у скопления ярко выраженных пятен, усеянных шкурами полозов.
После того, как он это произнёс, ощущение его инаковости схлынуло, Д. и сам как-то ссутулился, потом вновь распрямил плечи, и этого невозможно было не заметить. Он сразу перестал быть для него центром той ацентрической вселенной, где всё реагирует на всё, какой он воспринимал пространство внутри плато. На следовании идеалам ордена многое основывалось; восприятие в собственном смысле слова — вот чего не стоило допускать. Да у него сейчас облегчения было больше, чем когда он покинул каторгу, эйфория, хоть какое-то начинание выгорело, на самом деле, главное в жизни. Настоящий поток, обрушившийся на его невнятный до сей поры план, потенция таких фигур и таких теней от них, что куда там огням, пробегающим по лицу женщины, по которым и только по которым понятно, что прибывает поезд.
— Уф, всё не так просто.
— Я скоро подойду.
— Себе я это тоже беру на карандаш.
— Бывали у меня провалы, но чтоб собственный дом и собственный мост…
— По-видимому, вас ещё и оставил фарт бугра.
Чёрт, Готлиб же ничего не знает!
— Допустим, мне сдали всю эту конструкцию по телефону. Говоришь в один рожок, другой прижимаешь к уху, если, конечно, приемлешь диалог.
— Не видя собеседника?
— Но представлять было можно.
Он внимательно слушал, вдруг начал приседать на одной ноге.
— Так вот, один раз он и говорит, — продолжая, двигая глазами вверх-вниз, — если я так желаю просвещенья, то отчего бы мне не убить это в себе хартией.
Молча кивнул, стал приседать на другой.
— У вас тут, значит, некая картотечка присобрана?
— О да, не то, чтобы уж очень подробная. Одиночество, ситуации, справочники и философия.
— Ну а ты просто так пришёл или хочешь, чтобы я так думал?
— Да вы сами посудите, там позади, вообще-то, пару препятствий осталось.
— Ты сам-то как свои перспективы оцениваешь?
— Ну так, двадцать на восемьдесят в свою.
— Да не скребитесь вы, дуры.
— Вы это не сами с собой, надеюсь?
— Слушай, есть идея, я тут и так уже перестоял, дел до горла, ты плавать умеешь?
— Гребля подойдёт?
— Здесь с вами живут ваши сёстры?! Но это же…
— Не мои, а кое-кого другого.
— И кто они? И кто он?
— Да так, никто.
Всё не складывалось, местных давно поглотили контактные и бесконтактные связи, лееры в сотни вёрст в сумме… Словно по кромке долины против часовой стрелки полз состав искуса, но всё никак не мог принять влево и вклиниться в их закосневший ригоризм. Треугольник, все где-то колючие, где-то разбитые, окружённые феноменами, главный из которых, как уже не раз говаривал им Деукалайон, что одна книга отвечает за религию, одна за животных и одна за рекорды, отражающие, насколько далеко человечество их отставило и ушло вперёд, и ушло печь запеканку, могущую накрыть их плато и почти не провиснуть. Кругом меридиана долины всё было погранично, если кто и отправлялся на поиски ушедшего почитать под берёзу на лужок ребёнка или мужа, на определённом этапе пути видел вдалеке эту нерукотворную стену, довольно отвесную, и относил беду на её счёт.