— Там две тысячи человек, — заметила Вера.
— Там две тысячи лишних человек, — ответил он жёстко. — По отчётам.
Я смотрел на таблицы и понимал: он прав.
По цифрам — прав.
По логике — тоже.
— Есть альтернатива? — спросил я.
Вера посмотрела на меня.
— Есть, — сказала она. — Но она дороже и дольше.
— Насколько? — спросил Тарасов.
— На год, — ответила она. — И потребует перераспределения ресурсов.
Тарасов покачал головой.
— Это не пройдёт.
Тишина повисла тяжёлая.
Я знал, что сейчас момент выбора.
— Если мы оставим этот участок, — сказал я медленно, — система продолжит искажать данные. Любые дальнейшие решения будут неверными.
Вера посмотрела на меня так, будто я её ударил.
— Ты понимаешь, что говоришь? — спросила она тихо.
— Да, — ответил я. — Именно поэтому говорю.
— Там живые люди.
— Везде живые люди, — сказал я. — Вопрос в том, где их станет больше.
Это были страшные слова.
И я знал, что перехожу грань.
Решение приняли на следующий день.
Не мы.
Но на основании наших расчётов.
Через неделю Рубцов исчез.
Не арест.
Не скандал.
Его просто перевели. Далеко. Без права вернуться.
Вера пришла ко мне вечером.
— Ты знал, — сказала она. — Ты знал, чем это закончится.
— Я знал варианты, — ответил я.
— И выбрал.
Я не стал отрицать.
— Ты стал таким же, — сказала она. — Как они.
— Нет, — ответил я. — Я стал частью процесса.
Она посмотрела на меня долго.
— Это одно и то же, Лебедев.
Она ушла.
Поздно ночью я сидел один и смотрел на расчёты.
Система работала лучше.
Цифры стали честнее.
Решения — точнее.
Цена была заплачена.
И я понял главное: дальше будет легче.
Не потому, что станет меньше жертв.
А потому, что я привыкну.
И это было самым опасным.
Глава 7
В систему не входят через дверь.
Через дверь входят исполнители, статисты, те, кому достаточно знать свой участок и не задавать лишних вопросов. В систему входят иначе — постепенно, без объявления, так, что в какой-то момент ты просто обнаруживаешь: граница уже позади.
Я понял это тогда, когда меня впервые пригласили не на разговор, а на согласование.
Приглашение пришло в виде обычной служебной записки. Ни грифов, ни пометок. Несколько строк, сухих и аккуратных.
«Прошу зайти для уточнения методических вопросов. Каб. 412.»
Подпись была незнакомой. Но должность — нет.
Я перечитал записку дважды и аккуратно сложил её, как делал это всегда. В таких местах внешний вид бумаги иногда значил больше содержания.
Кабинет 412 находился в другом крыле здания. Там, где коридоры были тише, а двери — толще. Люди здесь ходили реже и говорили вполголоса, даже когда были одни.
Я постучал.
— Войдите, — ответили сразу.
За столом сидел мужчина лет сорока. Не старый, не молодой. Одет просто, почти неприметно. Если бы я встретил его в коридоре, не обратил бы внимания.
— Лебедев, — сказал он, глядя в бумаги. — Проходите, присаживайтесь.
Он не спросил. Он знал.
— Меня зовут Алексей Викторович Мельников, — сказал он, когда я сел. — Думаю, нам предстоит некоторое время работать вместе.
Он поднял взгляд. Спокойный, внимательный, без попытки произвести впечатление.
— В каком качестве? — спросил я.
Он слегка улыбнулся.
— В качестве людей, которым приходится иметь дело с последствиями.
Хорошая формулировка. Универсальная.
Разговор начался не с меня.
Он говорил о стране. О сложности управления. О том, что объём информации давно превышает возможности принятия решений. О том, что в таких условиях особенно ценны люди, способные отделять сигналы от шума.
— Вы умеете это делать, — сказал Мельников. — Судя по вашей работе.
— Я просто смотрю на структуру, — ответил я.
— Вот именно, — кивнул он. — Большинство смотрит на показатели.
Он помолчал.
— Вы понимаете, что любая структура рано или поздно становится уязвимой?
— Понимаю.
— И что уязвимости бывают разного рода, — продолжил он. — Экономические. Управленческие. Социальные.
Он сделал паузу.
— А бывают кадровые.
Я понял, куда он ведёт.
— Ваша рабочая группа, — сказал он, — дала нам полезную информацию.