— Вам? — уточнил я.
Он не стал поправлять.
— Скажем так, — сказал он спокойно, — информация позволила нам точнее понять, где могут возникнуть нестабильности.
— И что вы собираетесь с этим делать? — спросил я.
Он посмотрел на меня внимательно.
— То же, что и вы, — ответил он. — Снижать риски.
Слова были теми же. Смысл — другим.
— Вы хотите, чтобы я работал на вас? — спросил я прямо.
Он покачал головой.
— Нет. Мы хотим, чтобы вы не работали против себя.
Он наклонился чуть вперёд.
— Сейчас вы находитесь в ситуации, когда ваши выводы используются разными людьми. Не всегда так, как вы предполагаете. Не всегда в тех целях, которые вы считаете приоритетными.
— Я это понимаю, — сказал я.
— Хорошо, — кивнул он. — Тогда вы должны понимать и следующее: если вы не будете знать, куда именно попадают ваши расчёты, это может закончиться плохо. В том числе — для вас.
Это не была угроза.
Это было информирование.
— Что вы предлагаете? — спросил я.
— Доступ, — ответил он без пафоса. — Ограниченный. Ровно настолько, чтобы вы понимали контекст.
— И контроль? — уточнил я.
— Координацию, — поправил он. — Контроль — это крайняя мера.
Он снова улыбнулся. Почти незаметно.
— Мы не требуем от вас лояльности, — сказал он. — Мы требуем аккуратности.
Это было честно. Настолько, насколько здесь вообще могли быть честными.
Через неделю я почувствовал разницу.
Документы, которые раньше приходили ко мне фрагментами, теперь иногда сопровождались краткими пояснениями. Не на бумаге — устно. Через людей вроде Мельникова. Коротко, по делу, без лишних слов.
— Это чувствительная зона.
— Здесь возможны социальные последствия.
— Этот вывод лучше сформулировать иначе.
Никто не говорил «нельзя».
Говорили — «нежелательно».
И я начал понимать, что именно от меня ждут.
Не решений.
Фильтра.
Я встретил Веру случайно, в коридоре.
Она выглядела усталой. Гораздо сильнее, чем раньше.
— Ты знал? — спросила она без приветствия.
— Что именно?
— Что нас используют не только для экономики.
Я посмотрел на неё.
— Я догадывался.
— И молчал.
— Я не знал, как сказать, — ответил я.
Она усмехнулась.
— Не ври хотя бы мне.
Мы стояли у окна. За стеклом шёл дождь, мелкий, настойчивый.
— Ты теперь с ними, — сказала она.
— Я теперь с системой, — ответил я. — Это не одно и то же.
— Для тех, кто снизу, — сказала она, — разницы нет.
Она посмотрела на меня долго.
— Они тебя не сломают, — сказала она наконец. — Они тебя оформят.
Это было точное слово.
В тот вечер меня снова вызвали.
Мельников был один.
— Мы подготовили для вас рамку допуска, — сказал он. — Ничего официального. Просто понимание, где можно работать свободно, а где — осторожно.
Он протянул мне лист. Обычный, без шапок и подписей.
Я посмотрел.
Это была карта. Не географическая — структурная. Потоки, узлы, зоны риска.
— Это больше, чем я ожидал, — сказал я.
— Это меньше, чем вы заслуживаете, — ответил он.
Он помолчал.
— У вас есть выбор, Лебедев. Вы можете отказаться. Формально — без последствий.
— Формально, — повторил я.
— Да, — сказал он. — Фактически — вы уже внутри.
Он смотрел на меня спокойно.
— Вопрос только в том, будете ли вы понимать, что происходит, или нет.
Я взял лист.
И в этот момент понял:
обратной дороги действительно больше нет.
Глава 8
Кризисы редко объявляют о себе заранее.
В кино они начинаются со сводок, тревожной музыки и резких формулировок. В реальности всё происходит иначе. Кризис приходит тихо, в виде уточнений, переносов сроков и странных вопросов, на которые никто не хочет отвечать прямо.
Я заметил его по документам.
Это были не новые отчёты — наоборот, старые. Те, которые давно лежали в архивах и редко поднимались без серьёзной причины. Они начали всплывать один за другим, аккуратно, без шума. Их не рассылали массово, не обсуждали на совещаниях. Их просто передавали мне.
— Посмотрите, — сказал Мельников, передавая очередную папку. — Без выводов. Пока просто посмотрите.
Я открыл её вечером, уже дома.
Папка была плотной, тяжёлой. Внутри — сводки, расчёты, приложения. Я читал медленно, делая пометки карандашом, и постепенно понимал, что именно здесь не так.