Я помолчал.
— Потому что альтернативы хуже, — сказал я.
— Для кого? — спросила она.
Я не ответил сразу.
— Для системы, — сказал я наконец.
— А для людей?
Я закрыл глаза.
— Для людей — тоже, — сказал я, хотя уже не был в этом уверен.
Она молчала.
— Ты изменился, — сказала она тихо. — И дело не в тебе. Дело в том, что тебе стало что терять.
Связь оборвалась.
Поздно ночью я сидел в кресле и смотрел в окно.
Я всё ещё считал себя независимым. Всё ещё думал, что контролирую процесс. Но теперь понимал: система не требовала от меня предательства принципов.
Она делала проще.
Она предлагала решения, с которыми удобно соглашаться.
И если я не остановлюсь сейчас, дальше будет только сложнее отличить компромисс от капитуляции.
Глава 11
Система долго умеет скрывать последствия.
Она растягивает их во времени, размазывает по отчётам, перекладывает с одного уровня на другой. Но наступает момент, когда эффект становится видимым — не специалистам, не аналитикам, а всем.
Я понял, что этот момент близок, когда документы перестали приходить по одному.
Сначала это выглядело как перегрузка.
Папки на столе скапливались быстрее, чем я успевал их разбирать. Телефон звонил чаще. Совещания шли одно за другим, иногда без перерыва. Вопросы повторялись, формулировки менялись, а суть оставалась той же.
— Почему сроки снова сдвигаются?
— Где резерв?
— Кто отвечает?
Я видел, как система начинает нервничать.
Не паниковать — до этого было далеко. Но нервничать уже да.
Первый тревожный сигнал был мелким.
В одном из отчётов я заметил несоответствие, которое раньше бы не пропустил. Оно не меняло общей картины, не ломало расчёт, но указывало на тенденцию.
Я отметил его карандашом — автоматически, почти машинально — и отложил папку.
Потом.
Это слово стало появляться в голове всё чаще.
Совещание, на котором всё всплыло, началось как обычно.
Большой зал. Длинный стол. Те же лица, плюс несколько новых. Настроение — деловое, но напряжённое. Никто не шутил. Никто не перебивал без необходимости.
— Начнём, — сказал Климов. — У нас есть вопросы по реализации.
Он посмотрел на меня.
— Лебедев, прокомментируйте.
Я встал.
Доклад был мне знаком. Я сам участвовал в его подготовке. Формулировки были аккуратными, выводы — взвешенными. Всё выглядело логично.
— На текущий момент проект реализуется в рамках скорректированных параметров, — сказал я. — Отклонения носят управляемый характер.
Я услышал собственный голос со стороны. Он был ровным. Уверенным.
Слишком уверенным.
— Управляемый — это как? — спросил кто-то с конца стола.
— Это значит, — ответил я, — что мы понимаем причины и можем влиять на динамику.
— Тогда почему показатели по смежному блоку просели? — спросил Орлов.
Я посмотрел в бумаги.
— Это временный эффект, — сказал я. — Связанный с перераспределением ресурсов.
— Временный — это сколько? — спросил он.
Я сделал паузу.
— До следующего квартала.
В зале повисла тишина.
— А если нет? — спросил Савельев.
Я хотел сказать «тогда будем корректировать».
Но не сказал.
Впервые за долгое время я почувствовал, что не уверен.
После совещания Мельников догнал меня в коридоре.
— Вы недоговариваете, — сказал он.
— Я говорю ровно то, что могу обосновать, — ответил я.
— Раньше вы говорили больше, — сказал он. — И точнее.
Мы остановились у окна.
— Что вас смущает? — спросил он.
Я посмотрел на улицу. Люди шли по своим делам, не подозревая, что где-то наверху их жизни уже учтены как параметры.
— Меня смущает, — сказал я, — что система начала реагировать не так, как мы рассчитывали.
— Или вы начали считать иначе? — спросил он.
Вопрос был задан мягко.
И именно поэтому — точно.
Подтверждение пришло быстро.
Через неделю ситуация вышла за пределы отчётов.
Сначала — жалобы. Неофициальные, через цепочку. Потом — письма. Потом — разговоры, которые невозможно было не услышать.
— …опять задержки,
— …обещали одно,
— …а получилось как всегда.
Я видел сводки. Видел цифры. И видел, что они хуже, чем должны были быть по моим расчётам.
Я открыл старые записи.
Ту самую пометку карандашом, которую отложил «на потом».
Она указывала на эффект, который я посчитал вторичным.