Решение не приняли сразу.
Меня отпустили.
Это тоже был знак.
В коридоре меня догнала Вера.
— Что ты сделал? — спросила она тихо.
— Я вышел из роли, — ответил я.
— В какую вошёл? — спросила она.
— В ту, — сказал я, — где нельзя сказать «я не знал».
Она закрыла глаза.
— Тогда ты либо удержишь систему, — сказала она, — либо она сломает тебя.
— Другого варианта нет, — ответил я.
Вечером позвонил Мельников.
— Они обсуждают, — сказал он. — Ты их напугал.
— Хорошо, — ответил я.
— Нет, — сказал он. — Это плохо. Напуганная система действует жёстко.
— Зато честно, — сказал я.
Он помолчал.
— Если они согласятся, — сказал он, — ты поднимешься выше, чем когда-либо рассчитывал.
— А если нет?
— Тогда тебя сделают крайним. Публично.
Я кивнул, хотя он этого не видел.
Ночью я не спал.
Я понимал, что сделал самый опасный шаг из всех возможных — поставил систему перед выбором. А системы не любят выбирать. Они любят воспроизводить.
Утром всё решится.
И кем бы я ни стал —
человеком с полным допуском
или аккуратной жертвой —
возврата к прежнему уже не будет.
Глава 18
Решения наверху никогда не принимаются быстро.
Быстро принимаются только простые решения — те, у которых заранее есть назначенный ответственный. Сложные же решения требуют времени не потому, что их трудно просчитать, а потому что никто не хочет быть первым, кто согласится.
Я ждал три дня.
В эти дни меня не трогали.
Ни звонков.
Ни записок.
Ни «уточнений».
Это была не пауза — это было взвешивание. Система проверяла, не отступлю ли я сам. Не попытаюсь ли смягчить формулировки. Не предложу ли «компромисс», который позволит всем сохранить лицо.
Я ничего не делал.
Работал с цифрами.
Читал отчёты.
Молча фиксировал то, что происходило без моего участия.
И с каждым днём видел: решения продолжают приниматься — хуже, грубее, примитивнее.
Это подтверждало мою правоту.
И одновременно делало её опаснее.
На четвёртый день меня вызвали.
Не на совещание.
Не к председателю.
Меня пригласили в другое здание.
Это здание не было секретным. Его просто не упоминали вслух. Люди говорили: «там» — и этого было достаточно.
Комната, куда меня провели, была небольшой.
Окно. Стол. Три кресла.
В одном сидел председатель.
Во втором — человек, которого я раньше не видел.
Третье было свободно.
— Присаживайтесь, — сказал председатель.
Я сел.
— Это Александр Николаевич Морозов, — сказал он. — Он курирует вопросы стратегического планирования.
Формулировка была предельно широкой.
Морозов смотрел на меня спокойно. Без оценки. Без интереса. Как на элемент схемы.
— Вы поставили нас в сложное положение, — сказал он.
— Я обозначил проблему, — ответил я.
— Именно, — сказал он. — И сделали это публично.
— Я сделал это формально, — сказал я. — В рамках процедуры.
Он слегка улыбнулся.
— Процедуры существуют для стабильных процессов, — сказал он. — Когда процесс нестабилен, процедура становится оружием.
Я кивнул.
— Вы предложили выбор, — продолжил он. — Это нетипично.
— Потому что ситуация нетипична, — ответил я.
Он помолчал, затем спросил:
— Скажите, Лебедев, вы понимаете, чем отличается управление от реакции?
— Управление задаёт направление, — сказал я. — Реакция — гасит последствия.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда скажите: чем отличается управление от вмешательства?
Я подумал.
— Управление работает на горизонте, — сказал я. — Вмешательство — на точке.
Он кивнул.
— Именно, — сказал он. — Сейчас система живёт вмешательствами.
Он посмотрел на председателя, потом снова на меня.
— Вы предлагаете управление.
— Я предлагаю хотя бы его возможность, — ответил я.
Председатель вмешался:
— Вопрос в том, готовы ли мы дать вам соответствующий допуск.
— И в том, — добавил Морозов, — готовы ли вы нести последствия не отдельных решений, а целых направлений.
Он посмотрел мне в глаза.
— Вы понимаете, что это значит?
Я понимал.
Это означало, что ошибки перестанут быть исправимыми.
Что неверный выбор отзовётся не через месяц — через годы.