Что меня перестанут защищать формулировки.
— Понимаю, — сказал я.
— Тогда ответьте, — продолжил он. — Зачем вам это?
Это был главный вопрос.
Я подумал о комфорте, который уже стал фоном.
О провале, который произошёл не потому, что я не знал, а потому что меня обошли.
О людях, которые расплачивались за удобные решения.
— Потому что иначе я буду считать последствия решений, — сказал я, — которые мог бы предотвратить.
В комнате стало тихо.
Морозов откинулся на спинку кресла.
— Это плохая мотивация, — сказал он.
— Почему? — спросил я.
— Потому что она ведёт к выгоранию, — ответил он. — Люди с такой мотивацией либо ломаются, либо становятся циниками.
— Или учатся управлять, — сказал я.
Он усмехнулся.
— Самый редкий вариант.
Решение он озвучил не сразу.
Сначала были условия.
— Мы даём вам контур управления, — сказал Морозов. — Не полный. Но расширенный.
— Что это значит? — спросил я.
— Это значит, — сказал он, — что ваши аналитические выводы становятся обязательными к учёту при принятии решений по ряду направлений.
— А если их проигнорируют? — спросил я.
— Тогда это будет зафиксировано, — сказал он. — С фамилиями.
Это было важнее любого допуска.
— Взамен, — продолжил он, — вы берёте на себя ответственность не за корректность расчётов, а за логику направлений.
— Даже если решения принимаются не мной? — спросил я.
— Именно тогда, — сказал он.
Я понял:
теперь меня будут бить не за ошибки,
а за непредотвращённые решения.
— Есть ещё одно условие, — сказал председатель.
Я посмотрел на него.
— Вам потребуется команда.
— Она у меня есть, — ответил я.
— Нет, — сказал он. — Не такая.
Он сделал паузу.
— Мы переводим к вам часть людей. По нашему выбору.
Я понял.
— Чтобы контролировать? — спросил я.
— Чтобы интегрировать, — сказал Морозов. — Контроль — побочный эффект.
Я кивнул.
— Я согласен.
Формализация заняла неделю.
Новых кабинетов не было.
Новых должностей — тоже.
Были пометки.
Согласования.
Новые маршруты документов.
И главное — изменился тон.
Со мной перестали спорить.
Начали уточнять.
— Вы уверены?
— Это критично?
— А если мы отложим?
Я понял:
теперь решения замедлятся.
Это была победа.
И проклятие.
Первый момент осознания пришёл неожиданно.
Я получил сводку, где предлагалось решение, которое не входило в мои зоны ответственности.
Раньше я бы отложил.
Теперь я понял:
если я промолчу — решение пройдёт.
Я сделал пометку.
Через час мне перезвонили.
— Вы вмешались, — сказали мне.
— Я скорректировал направление, — ответил я.
На том конце помолчали.
— Это не ваше, — сказали мне.
— Теперь — моё, — ответил я.
И связь оборвалась.
В тот вечер Вера посмотрела на меня долго.
— Ты стал опасным, — сказала она.
— Для кого? — спросил я.
— Для всех, — ответила она. — Включая себя.
Я кивнул.
— Зато теперь я знаю, — сказал я, — что если система пойдёт не туда, я это увижу заранее.
— И сможешь остановить? — спросила она.
Я подумал.
— Попробовать, — сказал я.
Она вздохнула.
— Это больше, чем большинство.
Ночью я смотрел на город.
Он был тем же.
Люди — теми же.
Жизнь — обычной.
Но теперь я понимал:
некоторые решения, которые будут приняты завтра, изменят его через годы.
И эти решения пройдут через меня.
Не как приказы.
Не как директивы.
Как траектории.
Я стал частью механизма, который не исправляет ошибки,
а определяет, какие ошибки станут неизбежными.
И это был самый высокий уровень ответственности,
который я когда-либо мог себе представить.
Глава 19
История не меняется сразу.
Она не делает резких поворотов, не сигнализирует о смене курса, не подаёт признаков, понятных очевидцам. История меняется через инерцию — когда привычные процессы вдруг начинают вести себя чуть иначе, и никто не может сразу сказать почему.