Я заметил это по деталям.
Сначала изменились вопросы.
Раньше у меня спрашивали — Можно ли?
— Насколько рискованно?
— Как быстро?
Теперь вопросы стали другими — А если мы не будем?
— Что будет через два года?
— Где узкое место дальше?
Это были не мои вопросы.
Это были следствия.
Я не участвовал в решении по одному из направлений — формально. Документы прошли мимо меня, не требуя визы, не попадая в контур допуска. Но я знал: если они дойдут до исполнения, через год возникнет проблема, которую уже нельзя будет списать ни на дефицит, ни на исполнителей.
Я написал короткую записку.
Без эмоций.
Без выводов.
Только логика.
Записка ушла наверх — и вернулась обратно с пометкой:
«Принято к сведению. Корректируем.»
Я перечитал её дважды.
Раньше такого не было.
Через месяц начали происходить странные вещи.
Один из проектов, который обычно проталкивали силой, вдруг остановился сам. Без приказов. Без разнарядок. Просто завис — потому что никто не захотел брать на себя ответственность за последствия.
— Ты это видел? — спросила Вера, когда мы встретились в коридоре.
— Да.
— Раньше бы продавили.
— Раньше не считали дальше, — ответил я.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Ты понимаешь, что происходит?
— Да, — сказал я. — Они начали бояться не результата, а траектории.
Это было новым.
Первый реальный эффект проявился не в документах.
Он проявился в людях.
Один из руководителей среднего звена — аккуратный, надёжный, без склонности к инициативе — пришёл ко мне сам.
— Мне сказали, что вы смотрите шире, — сказал он.
— Иногда, — ответил я.
— У нас есть проблема, — продолжил он. — Формально её нет. Но через год она будет.
Он говорил тихо, почти шёпотом, как человек, который делает что-то неправильное.
— Почему вы пришли ко мне? — спросил я.
— Потому что раньше, — сказал он, — я бы пошёл к начальству. А теперь понимаю: там посмотрят на квартал.
Он сделал паузу.
— А вы — дальше.
Это был переломный момент.
Система начала обходить сама себя, чтобы сохранить устойчивость.
Я стал замечать ещё одну вещь.
Решения начали замедляться.
Не резко — незаметно. Появились дополнительные согласования. Дополнительные расчёты. Вопросы, которые раньше считались «лишними».
Это вызывало раздражение.
— Мы теряем темп, — сказал Савельев на одном из совещаний.
— Мы теряли будущее, — ответил я. — Темп был иллюзией.
Он посмотрел на меня холодно.
— Вы считаете, что знаете лучше?
— Я считаю, — ответил я, — что знаю последствия.
Тишина была долгой.
Через полгода после первого сбоя появились первые отложенные результаты.
Там, где раньше ожидали провал, он не случился. Не рост — стабилизация. Тихая, скучная, неотчётная.
— Странно, — сказал Орлов, листая сводки. — Мы думали, будет хуже.
— Потому что раньше вы всегда выбирали короткий путь, — сказал я.
— А теперь?
— А теперь вы иногда останавливаетесь.
Он усмехнулся.
— Это плохо для отчётов.
— Зато хорошо для страны, — сказал я.
Он ничего не ответил.
Самым тяжёлым было осознание, что я не вижу результата напрямую.
Нет аплодисментов.
Нет благодарностей.
Нет точек «успеха».
Есть только отсутствие катастроф, которые должны были случиться.
И это невозможно доказать.
Вера сказала это однажды вечером.
— Ты понимаешь, что если всё получится, — сказала она, — никто никогда не узнает, что именно ты что-то изменил?
— Да.
— И если не получится — все узнают.
— Да.
Она вздохнула.
— Это худшая форма власти.
— Или единственно честная, — ответил я.
Через год я получил сводку, которая окончательно расставила всё по местам.
Она касалась направления, которое я когда-то не дал ускорить. Тогда это казалось трусостью. Сейчас — расчётом.
Цифры были скучными. Без рывков. Без падений.
Но рядом лежала альтернативная модель — та, по которой пошли бы раньше.
И разница была не в процентах.
Разница была в людях.
Я долго смотрел на таблицы и впервые за всё время почувствовал не удовлетворение — облегчение.