Но вместе с этим пришло понимание:
Я начал менять историю,
не зная, какой она должна быть.
Я не знал дат.
Не знал событий.
Не знал исходов.
Я знал только одно:
если система перестанет рвать себя ради сиюминутной стабильности,
будущее станет менее хрупким.
И этого было достаточно.
В тот же день мне позвонил Морозов.
— Вы понимаете, — сказал он, — что процесс необратим?
— Да.
— И что если вы уйдёте, — продолжил он, — система может откатиться?
— Понимаю.
— Тогда зачем вы это делаете?
Я посмотрел в окно.
— Потому что иначе, — сказал я, — кто-то другой будет принимать те же решения. Только быстрее.
Он помолчал.
— Вы изменили контур, — сказал он. — Теперь система думает дольше.
— Значит, она живёт дольше, — ответил я.
Я положил трубку и понял:
Это больше не роман о выживании.
И даже не о власти.
Это роман о замедлении распада.
О том, как один человек, не зная будущего,
может изменить не события,
а вероятности.
Глава 20
Система редко избавляется от людей резко.
Резкие меры оставляют следы, порождают вопросы и создают прецеденты. Гораздо надёжнее — смещение. Не убрать человека, а переместить его туда, где он формально выше, а фактически — дальше от реальных решений.
Я понял, что это началось, когда мне впервые предложили «перспективу».
Разговор состоялся без предупреждения.
Меня пригласили в кабинет, в котором я раньше не был. Большой, светлый, с хорошей мебелью и окнами на город. Такие кабинеты предназначены не для работы, а для статуса.
Морозов ждал меня у окна.
— Посмотрите, — сказал он, не оборачиваясь. — Красиво.
Я посмотрел. Город действительно выглядел иначе с этой высоты.
— Вам здесь нравится? — спросил он.
— Я здесь впервые, — ответил я.
Он усмехнулся.
— Именно.
Мы сели.
— Вы много сделали за последний год, — сказал он. — Больше, чем планировалось.
Формулировка была аккуратной. Больше, чем планировалось — это всегда тревожный сигнал.
— Система адаптировалась, — продолжил он. — Но адаптация — процесс болезненный.
— Любое управление — болезненно, — ответил я.
— Не любое, — сказал он. — Только то, которое меняет траекторию.
Он сделал паузу.
— Именно поэтому мы хотим предложить вам новый формат работы.
Вот оно.
— Какой? — спросил я.
— Стратегический, — ответил он. — Более широкий. Более… абстрактный.
— Без операционного контура? — уточнил я.
Он посмотрел на меня внимательно.
— С меньшим операционным участием, — сказал он.
Это было сказано мягко. Слишком мягко.
— И кто будет принимать решения? — спросил я.
— Коллективно, — ответил он. — С учётом ваших рекомендаций.
Я понял:
меня хотят сделать советником без рычагов.
— Это повышение? — спросил я.
Он улыбнулся.
— Безусловно.
— Тогда почему это звучит как отстранение? — спросил я.
Он не ответил сразу.
— Потому что вы привыкли к прямому влиянию, — сказал он. — А прямое влияние опасно.
— Для кого? — спросил я.
— Для системы, — ответил он честно. — И для вас.
Я кивнул.
— Вы стали узким местом, — продолжил он. — Решения замедляются, потому что все ждут вашей оценки.
— Это и было целью, — сказал я.
— Для вас — да, — ответил он. — Для системы — нет.
Вера сказала это жёстче.
— Тебя убирают, — сказала она вечером, без вступлений.
— Мягко, — ответил я.
— Самым опасным способом, — сказала она. — Тебя сделают умным голосом без веса.
— Или символом, — сказал я.
— Именно, — кивнула она. — Символы удобны. Они ничего не решают.
Мы сидели на кухне, и я впервые за долгое время почувствовал усталость, не связанную с работой.
— Что ты будешь делать? — спросила она.
— Пока — слушать, — ответил я.
— Это ошибка, — сказала она.
— Это сбор данных, — ответил я.
Я согласился на предложение.
Именно потому, что понимал: отказ ускорит процесс. Согласие — даст время.
Новая роль была оформлена быстро.
Никаких приказов.
Никаких объявлений.
Просто в документах рядом с моей фамилией появилась новая формулировка:
«стратегическое сопровождение».
И сразу же изменился поток информации.
Мне перестали приносить сырые данные.