И очень быстро понял главное:
эти документы не описывали реальность.
Они описывали ожидания.
Планы не исходили из возможностей — они исходили из необходимости. А необходимость определялась не спросом, не ресурсами, не людьми. Она определялась предыдущим планом.
Система смотрела только на себя.
Это было знакомо до боли.
Коллеги приходили один за другим. Кто-то здоровался, кто-то ограничивался кивком. Никто не задавал вопросов. Никто не проявлял любопытства. Я видел это раньше — в любых больших структурах. Любопытство здесь считалось слабостью.
— Как самочувствие? — спросил мужчина за соседним столом, не отрываясь от бумаг.
— Нормально, — ответил я.
— Это хорошо, — сказал он. — Тут лучше быть в форме.
Я кивнул.
Он сказал это не как заботу, а как констатацию факта. В этом месте слабых не наказывали. Их просто не замечали.
Я продолжал читать.
Чем дальше, тем яснее становилось: проблема была не в ошибках. Ошибок почти не было. Проблема была в том, что никто не задавал неудобных вопросов.
Каждый документ был логичным. Каждый расчёт — корректным. Но все они вместе создавали картину, в которой всё было хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Я закрыл папку и сделал пометку в блокноте. Не по цифрам. По ощущениям.
Среда устойчива к изменениям.
Это было важно.
Ближе к обеду появился начальник.
Он подошёл тихо, без демонстративности. Я заметил его не по шагам — по изменившемуся пространству. Люди вокруг стали чуть тише, чуть собраннее.
— Как дела? — спросил он, глядя в папку, а не на меня.
— Разбираюсь, — ответил я.
— Не торопись, — сказал он. — Здесь спешка ни к чему.
Он положил ещё одну папку мне на стол и ушёл.
Я проводил его взглядом и заметил деталь, от которой внутри неприятно похолодело.
Папка с моими документами лежала у него в руках чуть дольше, чем остальные.
Не случайно.
После обеда я почти не работал.
Не потому, что было нечего делать. А потому, что я понял: сегодня важнее наблюдать. Смотреть, как реагируют на мелочи. Кто с кем разговаривает. Кто кому не смотрит в глаза.
Я заметил, что одни и те же люди регулярно пересекаются в коридорах, хотя работают в разных отделах. Что некоторые сотрудники никогда не задерживаются, а другие остаются почти каждый день. Что разговоры всегда обрываются, когда рядом появляется определённый тип людей.
Система была сложной, но не хаотичной.
Она была настроенной.
Вечером я остался.
Не специально. Просто не встал, когда остальные начали собираться. Никто не спросил, почему. Никто не предложил уйти. Это тоже было правилом: каждый сам отвечает за своё время.
Когда кабинет опустел, тишина стала другой. Не рабочей — настороженной.
Я снова открыл папки.
Теперь — внимательно.
Я не искал способ что-то улучшить. Это было бы глупо. Я искал место, где система не видит сама себя.
И нашёл.
Не сразу. Такие места всегда прячутся. Они выглядят незначительными, второстепенными. Но именно через них проходят основные потоки.
Я не стал делать выводов. Не стал писать предложений. Я просто отметил это место.
Карандашом.
На полях.
Один короткий вопрос.
Я закрыл папку, убрал её в ящик и выключил свет.
Когда я вышел в коридор, там был человек.
Он стоял так, будто ждал именно меня. Не напряжённо. Не демонстративно. Просто — был.
— Поздно, — сказал он.
— Бывает, — ответил я.
Он посмотрел на меня внимательно, как смотрят на предмет, который может пригодиться.
— Привыкайте, — сказал он и пошёл дальше.
Мы не представились.
И это было правильно.
Я вышел на улицу и глубоко вдохнул холодный воздух.
Первый день был прожит.
И я точно знал:
с этого момента за мной будут смотреть внимательнее.
А значит — я все делаю правильно.
Глава 2
На четвёртый день я понял, что ко мне привыкли.
Это было не ощущение — вывод. Люди перестали смотреть дольше, чем требовала вежливость. Перестали задерживаться рядом. Моё присутствие стало частью фона. А это значило, что первая стадия пройдена.
Система перестала меня отторгать.
И начала присматриваться.
Я сидел за столом и работал с тем же отчётом, что и раньше. Тем самым, в котором оставил вопрос на полях. Никаких пометок больше не добавлял. Не потому, что не видел новых проблем, а потому, что понимал: одна трещина заметнее, чем десять.