Я понял:
мне показывают предел.
И тогда произошло неожиданное.
Процесс не остановился.
Проект, который должны были ускорить, снова завис — уже без моего участия. Люди начали задавать вопросы друг другу.
Контур стал самоподдерживающимся.
Это было страшно.
И прекрасно.
Я понял, что теперь система стоит перед худшим выбором из возможных:
— либо признать существование неформального управления
— либо начать ломать людей, не понимая, что именно ломает
Оба варианта были опасны.
В тот вечер я сел и впервые написал не расчёт.
Я написал принцип.
Короткий. Без фамилий. Без ссылок.
Принцип, по которому решения должны останавливаться, если не видно последствий.
Я не подписал его.
Я просто дал ему распространиться.
Ночью я долго смотрел в окно.
Я больше не контролировал процесс.
И это было правильно.
Теперь вопрос был не в том,
сломают ли меня.
Вопрос был в том,
решится ли система сломать саму себя,
пытаясь вернуть прежнюю управляемость.
Глава 23
Система терпит долго.
Она может недооценивать, игнорировать, сдерживать, давить. Но у неё есть предел терпения — момент, когда неформальный процесс начинает мешать формальному воспроизводству власти. В этот момент система перестаёт быть осторожной.
Я понял, что этот момент наступил, когда меня вызвали официально.
Приглашение было оформлено идеально.
Номер. Дата. Повестка. Подпись.
Ни одного лишнего слова.
«О рассмотрении вопросов методического характера».
Формулировка была издевательской.
Я знал: это будет не разговор. Это будет фиксация.
Зал был полный.
Гораздо больше людей, чем требовалось для «методических вопросов». Представители разных уровней, разных направлений, разных интересов. Некоторые из них видели меня впервые. Некоторые — слишком хорошо.
Я вошёл — и разговоры стихли.
Это было новым.
Раньше меня могли не замечать.
Теперь — ждали.
Председатель начал без вступлений.
— Повестка вам известна, — сказал он. — Переходим к обсуждению.
Он посмотрел на меня.
— Лебедев, вам слово.
Это был формальный жест.
Фактически — вызов.
Я встал.
— Коллеги, — сказал я спокойно. — Формально мы обсуждаем методику. Фактически — последствия решений.
В зале зашевелились.
— Прошу без оценок, — сказал Савельев.
— Оценки уже сделаны, — ответил я. — Просто не вслух.
Я разложил бумаги.
— В последние месяцы ряд решений был принят без учёта отложенных эффектов, — продолжил я. — Это привело к локальным сбоям и росту социальной напряжённости.
— Это голословно, — сказал кто-то с места.
— Нет, — ответил я. — Это зафиксировано.
Я показал таблицы. Не новые. Те, что уже ходили по системе, но по отдельности.
Теперь они были сведены вместе.
В зале стало тихо.
— Вы утверждаете, — сказал председатель, — что существующий порядок принятия решений недостаточен?
— Я утверждаю, — ответил я, — что он не соответствует масштабу последствий.
— Это серьёзное обвинение, — сказал он.
— Это не обвинение, — ответил я. — Это констатация.
Тогда поднялся второй человек. Тот самый, что был на прошлой встрече.
— Вы превышаете полномочия, — сказал он. — Вы не уполномочены давать такие оценки.
Я кивнул.
— Формально — да.
— Тогда на каком основании вы это делаете? — спросил он.
Я сделал паузу.
— На основании ответственности, — сказал я. — Которую вы сами на меня возложили.
В зале раздался ропот.
— Вы создаёте параллельную структуру, — продолжил он. — Это подрывает управляемость.
— Управляемость подрывают решения без горизонта, — ответил я. — Я лишь делаю это видимым.
— Видимым для кого? — спросил он.
— Для всех, кто будет разгребать последствия, — ответил я.
И тогда произошло то, чего я ждал.
Председатель сказал вслух:
— Мы рассматриваем вопрос о вашем дальнейшем участии в процессах принятия решений.
Это было объявление войны.
— Тогда давайте говорить прямо, — сказал я.
Я почувствовал, как в зале изменилось напряжение.
— Если вы считаете, что проблема во мне — уберите меня, — продолжил я. — Но тогда вам придётся признать, что проблемы, которые я обозначаю, никуда не исчезнут.