Он пришёл по линии логистики.
Короткая сводка. Без эмоций. Без оценок.
«Нарушение устойчивости поставок по ряду направлений. Причины — внешние».
Внешние — это слово всегда звучит как оправдание.
Я посмотрел дальше.
Внешние причины были реальными.
И именно поэтому — опасными.
Я не участвовал в обсуждении.
Я его наблюдал.
Документы начали циркулировать быстрее, чем раньше. Решения принимались резче. Принцип остановки без горизонта — тот самый — впервые игнорировали осознанно.
— Сейчас не до рассуждений, — сказал кто-то на закрытом обсуждении. — Потом разберёмся.
Я услышал это не напрямую. Через обрывки. Через интонации.
Это было плохо.
Через неделю пришёл второй сигнал.
Финансовый.
Не катастрофа.
Не обвал.
Сдвиг.
Небольшой, но системный. Один из показателей перестал сходиться с реальностью. Его ещё можно было объяснить. Именно поэтому его не заметили всерьёз.
Я заметил.
Я написал записку.
Короткую. Без фамилий. Без выводов.
«Сдвиг не локальный. Компенсационный ресурс исчерпывается быстрее расчётного. Требуется пересмотр логики реагирования».
Записка ушла — и застряла.
Я понял:
механизм сомнения дал сбой под давлением внешнего времени.
Третий сигнал был человеческим.
Люди начали уставать быстрее, чем раньше.
Не от работы.
От неопределённости.
Руководители среднего уровня снова начали торопиться. Исполнители — молчать. Те самые люди, которые недавно начали задавать вопросы, теперь снова ждали указаний.
Это был откат.
Не потому, что они ошиблись.
Потому что давление выросло.
Вера сказала это первой.
— Контур не выдерживает скорости, — сказала она.
— Он и не должен, — ответил я. — Он должен выдерживать направление.
— А если направление требует скорости? — спросила она.
Я не ответил сразу.
— Тогда система выбирает, — сказал я. — Либо быстро сломаться, либо медленно выжить.
— А люди? — спросила она.
— Люди платят в обоих случаях, — ответил я.
Кризис стал видимым на третьей неделе.
Не в отчётах.
В решениях.
Появились формулировки, которые я не видел давно — «в экстренном порядке»
— «вне стандартных процедур»
— «временное ограничение»
Это означало одно:
система снова перешла в ручной режим.
Меня вызвали.
Неофициально.
Тихо.
Морозов был напряжён.
— Вы были правы, — сказал он без вступлений.
Это было редкое признание.
— В чём именно? — спросил я.
— Во времени, — ответил он. — Его меньше, чем мы думали.
— Оно всегда меньше, — сказал я.
— Нам нужно решение, — сказал он. — Быстрое.
Я посмотрел на него.
— Тогда вы обратились не по адресу.
Он вздохнул.
— Нам нужно направление, — поправился он. — Такое, которое можно выдержать под давлением.
Это было уже другое.
Я разложил перед ним схему.
Не расчёты.
Не цифры.
Связи.
— Кризис не в ресурсах, — сказал я. — Он в реакции.
— Объясните, — сказал он.
— Пока система пытается компенсировать удар, — продолжил я, — она ускоряется. Ускорение увеличивает ошибки. Ошибки требуют новых компенсаций.
— Замкнутый круг, — сказал он.
— Да, — ответил я. — И он ускоряется.
Он посмотрел на схему.
— Что вы предлагаете?
Я сделал паузу.
— Остановиться, — сказал я.
Он усмехнулся.
— Сейчас?
— Именно сейчас, — ответил я. — Не везде. Не навсегда. В точках, где ускорение разрушает структуру.
— Это вызовет провал, — сказал он.
— Это обнажит провал, — ответил я. — Он уже есть.
Он молчал долго.
— Если мы это сделаем, — сказал он наконец, — последствия будут видны сразу.
— Зато управляемы, — ответил я.
— А если не сделаем? — спросил он.
— Тогда последствия будут позже, — сказал я. — И неконтролируемые.
Решение приняли частично.
Как всегда.
Это было хуже, чем отказ — и лучше, чем ничего.
В некоторых узлах систему замедлили. В других — наоборот, ускорили, пытаясь «компенсировать эффект».
Я понял:
кризис теперь будет асимметричным.
Через месяц это стало очевидно.