Где-то всё держалось.
Где-то — сыпалось.
И главное — это стало заметно людям.
Очереди. Срывы. Разговоры.
Не паника.
Недоверие.
Однажды вечером я вышел на улицу.
Город был тем же.
Но в воздухе появилось новое ощущение —
ощущение, что что-то идёт не так,
и никто не может толком объяснить, что именно.
Я понял:
это и есть настоящий кризис.
Не дефицит.
Не сбой.
Потеря уверенности в управляемости.
Вера сказала это тихо.
— Теперь твой принцип либо спасёт, либо станет причиной обвинения, — сказала она.
— Его уже нельзя отменить, — ответил я.
— Тогда готовься, — сказала она. — Потому что дальше будут искать виноватых.
Я кивнул.
Я это знал.
Кризис только начинался.
И теперь он был не теоретическим.
Он был реальным, внешним, давящим, неумолимым.
И именно в таких условиях
становится ясно,
работает ли логика —
или только красиво звучит в спокойное время.
Глава 26
Публичность — это не свет.
Публичность — это отсутствие укрытий. Когда любое слово теряет контекст, а любое молчание становится интерпретацией. Система всегда старается избегать публичных фигур в момент кризиса, потому что публичность создаёт не решение, а точку фиксации вины.
Я знал это.
И всё равно понимал, что выбора больше нет.
Меня вызвали в третий раз за неделю.
На этот раз — без двусмысленностей.
— Вам придётся выступить, — сказал Морозов. — Не как аналитик. Не как стратег. Как… объясняющий.
— Кому? — спросил я.
— Всем, — ответил он. — В пределах допустимого.
Я кивнул.
Это означало:
если кризис пойдёт по худшему сценарию —
моё лицо станет его формой.
Подготовка заняла сутки.
Не тексты — рамки.
Нельзя было говорить о причинах напрямую.
Нельзя было упоминать ошибки решений.
Нельзя было использовать слово «кризис».
Зато можно было говорить о времени, переходе, нагрузке.
— Люди должны понимать, что происходит, — сказал кто-то из команды.
— Люди должны выдержать, — ответил Морозов. — Понимание — вторично.
Я слушал и молчал.
Потом сказал:
— Если вы хотите, чтобы они выдержали, — сказал я, — им нужно хотя бы не врать.
В комнате стало тихо.
— Мы не врём, — сказал кто-то.
— Мы обходили, — ответил я. — Сейчас это не сработает.
Выступление назначили на вечер.
Не экстренное.
Не торжественное.
Обычный формат. Именно это делало его опасным.
Я стоял за кулисами и чувствовал странное спокойствие.
Не потому, что был уверен.
Потому что дальше уже не отступить.
Я вышел.
Свет был мягким. Камеры — спокойными. Вопросы — заранее согласованными.
— Мы переживаем период повышенной нагрузки, — начал я. — Это не сбой. Это переход.
Я видел лица.
Кто-то слушал.
Кто-то ждал конкретики.
Кто-то уже не верил.
— Любая система, — продолжил я, — достигая определённой сложности, перестаёт реагировать быстро. Это не слабость. Это признак масштаба.
Это было рискованно.
Но честно.
— Значит, будет хуже? — спросил ведущий.
Вот он. Вопрос, которого все ждали.
Я сделал паузу.
— Будет иначе, — сказал я. — И это сложнее.
— Что вы имеете в виду? — спросил он.
— Мы привыкли к быстрым компенсациям, — сказал я. — Сейчас они перестают работать. Не потому, что кто-то не справился. А потому, что система стала другой.
Я видел, как это воспринимают.
Не как оправдание.
Как объяснение.
После выступления тишина длилась несколько часов.
Ни обвинений.
Ни поддержки.
Это было хуже, чем реакция.
Потом началось.
Мнения. Интерпретации. Заголовки.
Кто-то сказал: «Наконец-то честно».
Кто-то: «Признание слабости».
Кто-то: «Подготовка к провалу».
Я понял:
публичность запущена.
Внутри системы реакция была жёстче.
— Вы сказали лишнее, — сказал Савельев.
— Я сказал ровно то, что можно выдержать, — ответил я.
— Вы сняли с нас защитный слой, — сказал он.
— Он уже не работал, — ответил я.