Так система сделала невозможное.
Она остановилась.
Остановка длилась недолго.
Формально — несколько дней.
Фактически — вечность по меркам управления.
И за эти дни произошло то, чего никто не ожидал.
Ничего не рухнуло.
Не всё держалось — но и не обвалилось.
Люди на местах начали договариваться напрямую. Без приказов. Без вертикали. Неэффективно. Медленно. Ошибаясь.
Но — живя.
Когда система вернулась, она уже была другой.
Не лучше.
Не хуже.
Честнее.
Меня больше не вызывали.
Никто не объяснял, что будет дальше.
Моё имя исчезло окончательно — даже из методических примечаний.
И только Вера однажды сказала:
— Ты заметил?
— Что? — спросил я.
— Твой принцип больше нигде не упоминают.
Я кивнул.
— Значит, он стал нормой, — сказал я.
Через месяц я ушёл сам.
Без заявлений.
Без конфликтов.
Просто перестал приходить.
Никто не звонил.
Последняя сцена была простой.
Я стоял на вокзале. Обычном. Шумном. Ничем не примечательном.
Люди ехали по своим делам.
Кто-то злился.
Кто-то надеялся.
Система жила.
И вдруг я понял главное.
Я не изменил страну.
Не спас её.
Не реформировал.
Я сделал другое.
Я сломал уверенность, что сложностью можно управлять приказом.
И этого оказалось достаточно,
чтобы история пошла другим путём,
даже если никто не сможет указать момент,
когда он изменился.
Я взял билет.
Куда — было не важно.
Потому что теперь
самым опасным местом в любой системе
становится не кабинет наверху,
а человек,
который научился не торопиться,
когда все требуют скорости.