Под угрозой были люди, которые могли оказаться рядом.
Я понял: следующая ошибка будет стоить дороже, чем предыдущие.
И времени на осторожность становится всё меньше.
Глава 6
Имя появляется в системе не сразу.
Сначала оно существует где-то на полях — в устных договорённостях, в телефонных разговорах без протокола, в пометках, которые потом стирают. И только потом, если имя выдерживает проверку, его начинают произносить вслух.
Моё имя начали произносить вслух примерно через месяц.
— Товарищ Лебедев, зайдите, пожалуйста.
Секретарь сказала это спокойно, без интонации срочности. Именно так, как говорят о вещах, которые не обсуждаются.
Я поднялся и пошёл по коридору.
Имя прозвучало буднично — и от этого стало особенно тяжело. Раньше я был «вы», «он», «этот». Теперь — Лебедев. Конкретный. Определённый. Вписанный.
Кабинет был новым.
Не в смысле мебели — в смысле уровня. Здесь не было портретов и лозунгов. Только стол, кресла и окно с плотными шторами. В таких кабинетах не убеждают. Здесь распределяют ответственность.
За столом сидел человек, которого я раньше не видел, но о существовании которого догадывался.
— Проходите, — сказал он. — Присаживайтесь.
Он был лет пятидесяти, сухой, подтянутый, с лицом человека, который давно перестал удивляться. Рядом, чуть в стороне, стоял мой начальник. Он не сел. Это тоже было показательно.
— Познакомимся, — сказал человек за столом. — Павел Сергеевич Климов.
Имя легло в воздухе тяжело.
— Вы — Лебедев, — продолжил он. — Аналитик. Работаете… нестандартно.
— Стараюсь работать точно, — ответил я.
Он усмехнулся.
— Это одно и то же только в учебниках.
Он открыл папку.
— Ваши расчёты дали эффект, — сказал он. — Более серьёзный, чем вы, возможно, ожидали.
Я молчал.
— Мы провели проверку по нескольким направлениям, — продолжил Климов. — И пришли к выводу, что проблема носит не локальный, а системный характер.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Вы понимаете, что это значит?
— Да, — сказал я. — Значит, корректировать придётся не участок, а логику.
— Именно, — кивнул он. — А логика — вещь чувствительная.
Он говорил долго.
О необходимости уточнения плановых методик.
О том, что накапливается расхождение между отчётами и фактической загрузкой.
О том, что отдельные «перегибы» начинают мешать принятию решений.
Ни разу он не сказал слова «ошибка».
Ни разу — «виноват».
Только «необходимо», «целесообразно», «в рамках».
— Мы создаём рабочую группу, — сказал он наконец. — Неофициальную. Без приказа.
Я сразу понял: это и есть масштабирование.
— Вы войдёте в неё, — продолжил Климов. — Как специалист.
— В каком статусе? — спросил я.
— В статусе человека, который видит взаимосвязи, — ответил он. — Не больше и не меньше.
Он закрыл папку.
— Есть нюанс, — добавил он. — Работа группы будет иметь последствия.
— Для кого? — спросил я.
Он посмотрел на меня долго.
— Для всех, — сказал он. — Но в первую очередь — для тех, кто окажется ближе всего к проблемным зонам.
Я понял, о чём он говорит.
— Люди, — сказал я.
Климов кивнул.
— Люди.
Рабочая группа собралась через два дня.
Небольшой кабинет. Четыре человека. Ни одного лишнего.
Кроме меня были:
Андрей Михайлович Рубцов
— представитель отрасли, инженер, человек практики, с руками, привыкшими к металлу, а не к бумагам.
Вера Николаевна Соколова
— та самая женщина, с которой я работал раньше. Экономист. Программист. Слишком умная, чтобы быть удобной.
Сергей Иванович Тарасов
— аппаратчик среднего уровня, аккуратный, внимательный, опасный своей лояльностью системе.
Мы сидели за столом и смотрели друг на друга.
— Задача простая, — сказал Тарасов. — Найти узкие места и предложить решения.
— Простая, — хмыкнул Рубцов. — А последствия кто считать будет?
— Это не в нашей компетенции, — ответил Тарасов.
Я посмотрел на Веру.
Она молчала.
Работа началась быстро.
Слишком быстро, чтобы можно было притворяться, будто мы просто обсуждаем теорию. Цифры ложились на стол, схемы выстраивались, логика начинала проступать всё отчётливее.
И с каждым днём становилось ясно: если мы внедрим всё, что находим, пострадают конкретные люди.
— Этот участок надо резать, — сказал Рубцов однажды. — Иначе всё остальное бессмысленно.