Рассмотрев без пяти минут минут лорда-протектора, Абиектус поперхнулся приторным гипокрасом и чуть не разбил кубок.
За свою довольно долгую жизнь, растянутую и улучшенную благодаря привилегиям важного положения, он повидал всякое. Приятных обликом людей и нелюдей в том числе. Приятность сия достигалась двумя способами: они были либо умны и обаятельны, но физически невзрачны, либо смазливы, но донельзя примитивны и сходны с восковыми куклами без мимики и харизмы. Этот же баловень сочетал положительные стороны обоих вариантов. Справедливости ради, Абиектус и сам был не последним уродом: в былые времена он имел периодический успех у дам, чем ничтоже сумняшеся пользовался. Только времена эти бывали очень уж давно. И даже тогда он позеленел бы от зависти.
— Сразу видно, хам, — обозвал он вошедшего, чтобы и сейчас не позеленеть, — вот и шляпы, берета этого, не снимает.
— Успокойтесь, он её и при мне не снимает. Думаю, только при дочери.
В ней, к слову, тоже сложно было узнать больную сумасшедшую из описания. Даже рядом со своим chevalier, ростом метра под два или ненамного меньше и в сдержанном, но очевидно недешёвом стилизованном костюме, она смотрелась гордо и уверенно. На белоснежном платье с вышитыми лилиями и райскими птицами сверкали упомянутые сапфиры. Третье веко были закрыто не шапероном и не бронзовой диадемой, а венцом светлого золота с эмалево-зеркальной имитацией фиолетового глаза, эффектно лучащегося на свету. Вещица, без сомнения, была жутко дорогой, замысловатой и, думается, сложной в закреплении.
Помимо банального транжирства факт сей замены обнаруживал, что кто-то, а именно, будущий лорд-протектор, мог лицезреть это веко открытым — и остался жив.
Интересно, как.
Пару сопровождали три бессловесных фрейлины в чёрных длинных платьях и с вуалями на энненах. В спеси они не уступали господам и не поклонились ни старшим Астолатам, ни кардиналу.
— Лили, эрл Анзу, — кивнул Барнард, скрывая раздражение за вежливой улыбкой, — не хотите ли присоединиться к ужину?
Гробовое молчание за столом разбавлялось лишь звоном бокалов и серебра, пока мать Лили, выказывая свойственный многим дамам талант к притворству, не осмелилась изобразить воплощение приветливости и гостеприимства.
— Мы так рады наконец пообщаться с Вами побольше, эрл!.. Не поведаете ли, как прошло дальнее путешествие? Не могу также не полюбопытствовать: к какому дому принадлежит навигатор Вашего корабля?
— Мы не прибегаем к услугам навигаторов. То есть до сих пор не прибегали.
— Нет?! Перемещения через Море душ таким… диким способом запрещены! О чём Вы думаете?!
— Монарху на троне покорна земля; бог властвует морем, там нет короля, — издевательски оправдался завтрашний лорд.
— Но там же… ужас что такое без навигатора! — ахнула леди.
— Весьма вероятно. Если позволите ещё одну цитату, во всём мироздании нет ничего темнее грёз людей. Тем не менее мы справляемся.
— И запрещённой литературы, — вставил Абиектус.
— У каждого свои слабости, ваше преосвященство.
Доселе мрачно молчавший Барнард всё-таки не стерпел.
— Надеюсь, эти слабости не коснулись моей дочери?
— Не надейтесь.
— Что Вы сказали?
— Я говорю, у Вас здесь замечательное вино, налейте себе ещё.
— Как Вы проводите досуг на Астолате? — снова попыталась спасти положение мать дома.
Вместо ответа Лили с невинной улыбкой разрезала гранат и принялась методично смаковать его по одному зёрнышку.
Её наречённый на другом конце стола присосался к яблоку, ако упырь из романов. Навигатоская пара, побледнев, с немым ужасом наблюдала за их представлением.
— Кхм, — прекратил этот разврат какой-то из астолатских дальних родственников, — а что же Вам больше всего понравилось у нас?
Убедившись, что все взгляды прикованы к нему, будущий лорд Анзу медленно, эффектным жестом знатока «обвёл» графином стол и перелил вино в бокал, выдержав для эпатажа расстояние сантиметров в десять. Три капли он нарочно оставил на белоснежной скатерти.
Гувернантка наследницы лишилась чувств.
****
Во избежание чрезмерного гнева благородных родственников и злых пересудов прислуги бонна начала давать Лили разбавленную настойку обскуры. Купировала она только внешние проявления — сомнилоквия стала тише, а психополе мутнее, что временами позволяло привлекать меньше внимания.
Но крики и шёпот внутри не думали прекращаться. Изолированная в окружении «правильных» книг и проинструктированных слуг, девчонка была уверена, что на самом деле сходит с ума, пока однажды ночью какофония не слилась в связное послание. Хор перекрывающихся голосов говорил о далёком мире и великом замысле, обещал защиту и покровительство, а что самое приятное — называл саму Лили не ошибкой, а любимой сестрой и дочерью, изначально помещённой на чужеродную планету с важнейшей задачей. Когда же эта задача будет завершена, её заберут, и она никогда больше не станет бояться или грустить.