— И что она там делала посреди пустого места? Как спаслась, а? Вот спросите у неё, раз так доверяете.
— Любимый сказал, Отец укажет путь. Отец всегда защищает, — отозвалась подозреваемая.
Оба спорщика на мгновение остолбенели.
«Надо уже привыкнуть к её оперному лексикону».
— Слышали? Девчонка набожна как младенец.
— А откуда знать, кого она имеет в виду? Может, это какой-нибудь генокрадский патриарх? — упорствовал фон Лосеус. — Они их так и называют, эти сектанты, по-родственному, с кучей эпитетов. Планету-то не зря инспектировали!
— Её инспектировали на предмет контрабанды непроверенных книг. Рядовая причуда скучающей знати. Смотрите сами. Твой «любимый» и отец — один человек? — обратился Доминикус к Трёхглазке. — Что за отец?
— Н-нет. Нет. Господин уже не здесь. Ещё не здесь. Отец же вездесущ и всеведущ.
— Вот. С генетикой, кстати, у неё всё хорошо, а чистокровные Навис на дороге не валяются. Может, станет хорошим мистиком, если не навигатором.
— Да хорошими дровами для Астрономикона она станет.
Увы, как ни бесила Доминикуса реплика торговца, возразить было нечего. Если малявка не начнёт выказывать хотя бы минимальные признаки осознанности, ей прямая дорога на чёрный корабль. Таковы правила, и в полномочиях какого-то там инквизитора, пусть и заслуженного, менять их.
***
Потянулись относительно спокойные и даже, вот чудо, временами приятные дорожные будни. Дознаватель усердствовал в исполнении приказа и дрых по шестнадцать часов кряду. Доминикус занимался подготовкой к будущей работе и оттачивал легенду о павших навигаторах. Трёхглазка же проводила дни и ночи в его личной библиотеке. Как она воспринимала книги — отдельный вопрос, но запоминала немало. Точнее, всё — и услышанное, и прочитанное, вплоть до буквы. Обнаружилось это, когда Урсо интереса ради попросил её зачитать какое-нибудь из стихотворений, а она выдала весь сборник с примечаниями.
Призванный для повторной консультации хирургеон предположил, что так сработала компенсаторная способность мозга: с речью и социализацией у девчушки проблемы, но взамен улучшилась память. Это давало надежду, что на чёрные корабли её всё-таки не поведут. Вечно до всего докапывающиеся техножрецы каким-то образом прознали и об этом феномене, уломали инквизитора и теперь «скармливали» девчонке один том за другим, используя её как живой архив и переводчик без лишней саморефлексии — что твой сервитор, только чинить не надо.
Доминикус также быстро привык к её компании и воспринимал как второго домашнего зверя, разве что покрупнее; даже завёл привычку беседовать на произвольно-бытовые темы, особенно и не ожидая ответа или понимания.
— Вот думаю, приживусь ли я на генетории, — рассуждал он как-то вечером. «Зверь покрупнее» допивал протеиновое молоко и тянулся к очередной книге; если она и услышала обращение, то ничем это не показывала.
— С одной стороны, — продолжил инквизитор, — люблю всякую живность, особенно водную и амфибийную. Уже давно договорился, обещали найти спокойное место: экосистемами заниматься буду, так сказать, созидательной деятельностью. А вот с другой стороны — большой вопрос, осталось ли во мне хоть что-то созидательное. Знаешь, когда только становишься аколитом, веришь, что ты-то точно будешь героем, честным и неподкупным слугой Императора; что есть «враги» и «свои»; что можно наказывать и вовсе казнить, сохранив собственные моральные идеалы. Ты ведь здесь ни при чём, ты всегда прав, это они — «плохие», и этих «плохих» просто распознать… Только постепенно ты сам этим пропитываешься. Превращаешься в ходячее сосредоточение допросов, проверок, муштры и указов о расстреле. А распознать, как выясняется, не так уж и просто… Но ты этого не понимаешь, да? Да что на меня нашло, действите…
— Радостный говорил, не надо бояться изменений. Большим, чем требуется твой натуре, не подвергнешься, довольствоваться меньшими — прозябать на месте. Нельзя уклоняться. На всё воля Отца.
Из уст полуголодной и, что уж говорить, полусумасшедшей эту звучало жутковато, но оттого не менее справедливо.
— Тебе бы проповеди писать, — рассмеялся Доминикус. — А похоже, твой жених был неглупым человеком. Ты же о нём?
— Да. Да.
— Вот. Жаль, что он, скорее всего, погиб в тех завалах, а если не в них, то от вирусной бомбы. Прости, наверное, тебе грустно это слышать.
Трёхглазка снова умолкла. Как уткнулась обратно в книжку, так и просидела до ночи.
«Она не знает, что такое смерть. Тем лучше, если придётся всё-таки сдавать её».