Тиндарей сперва жутко испугался и хотел выгнать таких соседей вместе с их «заводчиком», но быстро смекнул, насколько те выгодны, и взял дело в свои руки: наладил прикорм «хвостатых» костями и машинным маслом и велел Фиделиусу гонять их на на мелкие передачи да ограбления «богатеньких гадёнышей».
— Может, они не такие уж гады. Сын Вааконов в честь праздника велел раздать книги детям, — заспорил квазистудент за скудным ужином.
— Книги. И какие?
— По сельскому хозяйству и этикету.
— Ага. А где у нас ближайшее плодородное поле или стадо? Не в соседнем ли секторе? А когда ожидается великосветский приём?
— Может, там, где они будут жить в будущем, это пригодится, — гнул своё Фиделиус.
— Где будут жить, — снова насмехательски повторил опекун. — Это где? В лучшем мире, за пазухой у Императора?
— У тебя тоже имя не из плебейских! — отговорился парень, уворачиваясь от подзатыльника.
Подобные дружественные перебранки между старящим циником и зелёным гуманистом случались нередко, да и намёки на некогда неплохую жизнь всегда выводили старика из себя лишь формально, но этот диалог отчего-то затронул его сильнее, чем когда-либо прежде. Он двое суток держал бойкот, а на третий повёл воспитанника поглазеть на парад в честь совершеннолетия наследника Вааконов. На время двухнедельного праздника центральный коридор улья, по которому обычно курсировал грузовой транспорт, в порядке исключения был превращён в подиум для бесконечных карнавальных шествий. Жители нижних уровней, которым дата перекрыла всю торговлю и логистику, сочли за лучшее принять зрелище в качестве компенсации — всё равно протесты не помогут, так хоть повеселимся. Младший же Диоскур, буквально на днях вступавший в возраст виновника торжества, с трудом сдерживал горькую зависть, чтобы радостно аплодировать вместе с толпой других зевак. Занятый попеременно мрачной досадой и восхищением перед губернаторской роскошью, непривычный к массовым мероприятиям Фиделиус не обратил внимания, что они подвигаются всё ближе к заграждению.
— Свобода знаний — свобода духу! — внезапно завопил Тиндарей, оказавшись в первых рядах.
Из толпы ему откликнулись несколько таких же безумцев. Зрители пустились врассыпную, началась давка и паника, в которой испуганные крики перемежались «профилактическими» выстрелами губернаторской охраны, только подстёгивающими неразбериху.
Сам бывший бунтарь смог выйти на улицу без опаски лишь глубокой ночью, зато он доходчиво объяснил приёмному сыну, почему в молодые годы опустился на без малого десять уровней.
И всё-таки больше празднеств, больше парадного портрета баловня судьбы-именинника, больше шока от тени восстания неудавшийся студиозус запомнил процессию жрецов Машинного Культа. Он видел их и раньше, но так близко — никогда. Их механические, а изредка и природные импланты, величественные бордовые мантии с рунами и гордо сверкающие аугментированные глаза представлялись полной противоположностью бессильному, жалкому существованию самого Фиделиуса. А ещё они всегда и везде ходили вместе, образуя сплочённый, неразрывный коллектив, что, возможно, надёжнее семьи — ведь он выбран добровольно и рассудительно.
И надо было согласиться с Тиндареем, когда тот ехидно интересовался, как ему понравилась щедрость властьпридержащих на знания, надо было вообще замолчать и смириться — но сил на это у Фиделиуса не осталось. Его буквально трясло от фрустрации и острого чувства несправедливости.
— Не хочу я здесь всю жизнь прозябать!
Тут бы ему попросить прощения и замолкнуть, но терять, по ощущению, было уже нечего, и можно было пустился во все тяжкие надежд и убеждений.
— И как же ты, интересно, хочешь жить, пасюк недобитый?
— В детстве бутылки отцу таскал и на его заводах набивал синяки, а надбавки за выслугу всё равно не дожидались — его отовсюду гнали. Сейчас всё то же самое! Потакаем всяким развратникам, плодим беззаконие, когда выше есть… Дядя, Вам самому не мерзко? Нет? Я мог бы нас вытащить отсюда! У нас даже дома нормального нету. В этой грязи, в этой яме интеллекта, в этой…