«Я же мечтаю от нём отделаться. Меня же она сердит, как и все ксеносы, ведь так?.. Это всё музыка, — оправдывал он себя. — Под такую недолго и в транс впасть, и с ума сойти».
Ему даже послышались строки на Тзинч знает откуда известном здесь языке, входившем в программу древней словесности и на практике нужном лишь безумным лингвистам.
— What is a youth — impetuous fire; what is a maid — ice and desire…
«Ну вот она снова у арки с вьющимися цветами, что она там делает? Это для пар, вообще-то!»
— A rose will bloom, it then will fade…
Вроде бы во все глаза смотревший Доминикус упустил скульпторшу из виду и стал нервно озираться, вызывая колкие и довольно оскорбительные реплики толпы — до которой ему сейчас не было никакого дела.
Идея устроить наблюдение на массовом мероприятии с треском провалилась. «Лучше было ещё поработать над стратегией!.. Да где же она?..»
— Sweeter than honey and bitter as gall, love is a pass-time that never will pall…
«Наблюдатель», ныне опасавшийся за сохранность собственного благоразумия, начал думать, что никогда больше не станет слушать музыку. Особенно эту. Надо только узнать, что это всё-таки за поэма и какого века.
— Sweeter than honey and bitter and gall, Cupid he rules as all.
Он с надеждой посмотрел в глаза Чанми — а может, вот прямо так и спросить, хороший пов… хорошая тема на время засады?.. Или разведки… или, может, ну это разведку. Тут же он осознал всю нелепость предлога и постарался сделать вид, что вполне хорошо себя чувствует и вообще страшно скучает. Аривлье только улыбнулась и отвернулась посмотреть очередной фейерверк, ещё фантастичнее предыдущих.
«Нет, ну почему сама не может подойти и так и сказать:.. Хотя что сказать?! Ты вообще примат. Забыл?! Бабуин. Окстись, Доминикус, тоже мне глава ордена!»
К сожалению, фонтана со льдом на празднике не имелось, и привести мысли в порядок по пафнутиевой методике не представлялось возможным. Зато мечты о земной компании частично сбылись: справа, у якобы деревянной сцены-подмостков с фоновой монохромной живописью гор и потоков, послышались несуразные возмущённые протесты и безупречно-музыкальные смешки местных: капитан нашёлся (причём не в самом трезвом виде), а заодно раскрылся подлый эльдарский замысел, доселе прикидывавшийся лояльностью.
— Ч-что они от меня хотят?! — завопил пойманный, найдя в толпе начальство.
«На музыкальную обезьяну посмотреть хотят».
— Спеть что-нибудь они тебе предлагают.
— Что? М-мне?!
— Давай-давай, не зли население, — подбодрил Урсо, надеявшийся на окончание опасного для психики гипнотического песенного сеанса.
— Эх, гулять так гулять, — сдался налакавшийся Матто и сам под одобрительные крики полез на сцену.
— П-песня про моего зэ-знакомого и э-его секрет, — объявил он оттуда.
Обретя равновесие, парень удивил публику и лично инквизитора, довольно сильным голосом заведя средневековую забойную песню, что показалась бы устаревшей и Урсовому прадедушке. Партия была вполне себе ничего — если бы не слова. Ещё на первом куплете Доминикус начал подозревать неладное.
— Только бы ты со мной была рядом…
На припеве он уже тихо ненавидел и фестиваль, и капитана с его затеей.
— Только бы ты на меня посмотрела… пусть случайно, вскольз, между делом…
Чанми, расположившаяся на украшенной скульптурами неведомого зверья лестнице прямо напротив сцены, тоже всё это слышала. И видела. Их обоих.
«Какой ужас. Надо было его всё-таки расстрелять».
— Я буду ксеносом водным, гребущим в три фазы, магосом, что не подвластен приказам…
Вот теперь Урсо изо всех сил мечтал провалиться сквозь землю или слиться со стеной.
— Человеком в погонах, человеком в пальто, целым крейсером псайкеров тысяч на сто… — голосил вошедший в раж капитан.
«Он что, издевается?!»
В панике инквизитор попытался содрать плащ, запутался, едва не упал и пуще прежнего развеселил местных. Чанми наблюдала за его метаниями со сдержанной ухмылкой.
«Она не может куда-нибудь отойти?! Только недалеко!»
— Я стану всем, что ты только захочешь — лишь бы остаться с тобой этой ночью! В варпе сгораю, Терру слепя — я не могу представить эту жизнь без тебя…
Доминикус был уверен, что сам вот-вот сгорит от стыда — по крайней мере лицо полыхало как сто Астрономиконов, — а пока, наплевав на прославленную праведность, клялся всем известным богам, древним, современным, истинным и ложным, что закопает мальчишку живьём. Если только выберется с праздника в здравом рассудке.
Соизволением Императора пережив злосчастное мероприятие под какой-то тёмной аркой, Урсо чувствовал себя ещё более неловко от бесполезности вылазки. Никаких сверхъестественных клонов не объявлялось, никаких волнений не случалось, а происходило сплошное унижение редких инквизиторских кадров. Постепенно гипнотический праздник затих, веселящиеся разошлись, искусственное небо приобрело бордовый оттенок — но ещё не посветлело. Из разных концов квартала сбрелись гвардейцы и Механикус, также не нашедшие ничего подозрительного. В сторону счастливого предателя Матто, куда более прозорливого, чем думалось, он даже не смотрел.