Он постарался незаметно отцепить руку, хотя и очень не хотелось. К чести Чанми, она хоть и позволила себе слабую усмешку, но воздержалась от лишних комментариев.
— Значит, не убежишь снова? Не надо, пожалуйста. Понимаю, что выгляжу экзотичнее. Я просил сохранить мою прижизненную форму, но в некоторых аспектах она неизбежно меняется.
— Ни-ничего. Даже красиво. Зато ты теперь… как тебя…
«На что-нибудь более внятное не осмелишься, да?!»
— Магистр Слова и Материи.
— Звучит, по крайней мере, круто. И выглядит достойно!
Бывший Биологис фыркнул.
— На самом деле, да. Хотя всё ещё обидно, что до Магоса я так и не дослужился.
— В любом случае не сказал бы, что тебя наказали! Так что хорошо устроился.
Лицо друга помрачнело, а вместе с ним — тона окружающего сюра.
«Ну вот. Ляпнул что-то не то».
— Именно наказали. За произвол с эпидемией и нарушение плана. Сразу после… велели смотреть на тебя. И потом ещё… Я не собирался тебя донимать — приходил каждую ночь, потому что заставили. И ещё потому что скучал.
Доминикус не думал, что демоны могут стесняться и оправдываться, но этот, такой близкий ему, наверное, был исключением.
— Хотя, знаешь, меня за это дразнят. Один из первых прочитанных трактатов дарованного мне архива, любопытный девятитомник «О немногих константах» за авторством именитого исследователя душ, гласит, что время и расстояние — иллюзии физического тела. Настоящая привязанность не измеряется годами. Такая память остаётся навсегда и равняется реальности.
— У вас, может, и равняется. У меня для утешения ею недостаточно глаз и тентаклей.
— У меня, верно, тоже. Знаешь, не так уж страшно умереть раньше тридцати — в конце концов, все рано или поздно состарились, а я нет! — попытался снова улыбнутся новоявленный Магистр. — Другое дело, мне перед тобой очень стыдно. Ты здесь ни при чём. Ты сделал всё как надо, честно и по-товарищески, а я тебя подставил. С эпидемией можно было что-нибудь сообразить. И с заданием то…
— Передумал: ты не похож на хаоситского мудреца, — перебил Урсо, — или ты правда глюк, а не мой гениальный названый брат. Ты правда думаешь, что перехитрил бы своего патрона? Так и вижу: «Сказ о юном Биологисе и Тзинчитище поганом». Надо ещё нараспев, от сказителя с Гардарикус Ультимус, под гусли и сквас. Ну всё, отдавай эту тиару, и браслеты тоже, и эту штуку непонятную — стилисты у вас получше имперских будут, мне нужнее!
Никогда не знаешь, где проснётся чувство юмора и в какой момент оно сработает: Диоскур всё-таки захихикал.
— Не отдам, самому нравятся. В Ордене с их железными рукавицами во всех смыслах щедростью не отличались. Но виноват всё равно я, с браслетами или без. Я не мог ослушаться Первого Чтеца, но надеялся, что ты рассердишься и забудешь про меня, как про поганого еретика.
— А я думал, это укор или месть. Заслужил. Но знаешь что? Я последний трус. Я не осмеливался смотреть тебе в глаза. А зная природу кошмаров, опасался ещё и снова увидеть это поле.
— Прости. Подожди… Значит, это ты меня так боялся? Меня?! Зачем тебе вся эта наркота и снотворные, Дом? Я все эти годы сидел, как дурак, в каком-то тумане и ждал, чтобы ты со мной поговорил.
При всей магистерской атрибутике и хтонических наворотах Фиделиус выглядел огорчённым студентом. К тому же более солидную физиономию Хаос ему так и не выделил. Урсо покачал головой, глядя куда-то в землю — точнее, в то цветистое текучее нечто, что теперь служило здесь почвой.
— Конечно, нет. Я себя боялся. И забыть не смогу никогда.
— Прошу извинить уже меня за вторжение в душещипательную сцену, но не могли бы вы поторопиться с дружескими объяснениями? — сквозь саркастический тон Чанми слышалась усталость. Обрадованный, Доминикус на самом деле забыл, что условия для беседы поддерживала именно она. — Синхронизировать этот шедевр варповой импровизации с плодом инквизиторской совести не слишком просто. Потом болтайте хоть каждую ночь и в обеденную сиесту, а я хотела бы вернуться в трезвом уме. Надеюсь, резюме до всех дошло, да? Никто ни на кого не злится — можно жить мирно, договорились? Ненавижу трагедии.
— Конечно, сейчас, — поспешно заверил её Диоскур, отбросив всякое недоверие, — Вы и так много сделали.
Когда он снова обратился к другу, радость в его глазах, изменившихся, но тех же самых, лучилась на парсеки вокруг. — Пусть смеются хоть все создания Лабиринтов и всего Моря Изнанки, но отныне я буду самым счастливым из учёных, техножрецов или еретиков, прошлых, будущих или несбысшихся. Спасибо за это тебе, твоей люб… любезной коллеге и Отцу Изменений.
— Ему-то за что?!
— Он сохранил мне память. Пусть и наказал, но отправлял всё-таки к тебе.