— Третья проверка — намерение. Не то чтобы оно у нас очень мирное… но это снова вопрос перспективы и формулировки. Последние штрихи — три части «Арфы ткача», вот так. Покажите не что Вы собираетесь делать, а для чего. Для кого.
С этими словами он снял руку Урсо с табличек — кожа приобрела нормальный цвет и структуру, но на ладони по-прежнему слабо вибрировал светящийся чертёж — и осторожно приложил её к тонкому участку завесы. Контакт отозвался острой болью и, кажется, ожогом — но оно того стоило: теперь вместо сплошной полувидимой стены перед Доминикусом зиял растворившийся проём, как раз достаточный для одного человека. Занавес границы леса приоткрылся, поддавшись обману.
— Вас пропускают.
***
При третьей проверке врать практически не пришлось.
«Намерение. Охота на невинного зверя? Нарушение границы?»
Нет.
Запах роз и шёлковая кожа. Изумрудные глаза и вороные волосы.
Даже пробираясь в сердце Леса через вековую джунглевую чащу, он по-прежнему видел их повсюду — в листве, тёмной древесине, аромате флоры, прикосновении листьев.
Безрассудство плана уже не волновало, как и собственная безопасность. Была только цель. Найти кристаллы центра Леса. Заговорить. Приманить. Убить. Преподнести…
Сохрани он ясность рассудка, сказал бы, что более сюрреалистичного сна ещё не видел — но теперь он сам стал частью этого сна.
Жители Леса, сверкая глазами из нос и с деревьев, наблюдали за странным новым зверем. Что-то в нём было не так — то ли запах, то ли шерсть, вернее, почти полное её отсутствие — но на ладони сиял знак из девяти фрагментов рун; их глаза, носы и уши тоже заволакивало ложью.
Ближе к центральной зоне заросли вопреки логике редели, зато приобретали всё более причудливые формы и цвета, пока растительный биом не свёлся к одному-единственному виду.
«Поющие цветы обычно окружают естественные фрагменты психокости — срывать заранее не имело смысла, к тому же действие их коротко. Но сперва — кристаллы. Запомните».
«Кристаллы» — человеческий термин. Создание эльдарского мира походило на них только полупрозрачной структурой. Текучая форма образований, представших перед охотником, вызывала ассоциации разве что с застывшей смолой или мгновенно замёрзшим чистым потолком. Они не двигались, но совершенно точно не были мёртвым ландшафтом. А может ли на самом деле быть мёртво что-либо в природе, на эльдарской ли планете, таусской или человеческой? Единожды узнав Лес, инквизитор серьёзно в этом засомневался.
***
«— Покуда действуют символы, Вы станете частью биома. Ну, формально.
— Необычный способ взаимодействия, однако.
— На самом деле как раз закономерный. Тот факт, что люди отказались от него, а потом и вовсе утратили к нему способность и живут с тех пор атрофированными сиротами — их проблемы. Ну, так говорят мифы у меня дома… Дотрагивайтесь до кристаллов смело, они даже отдадут небольшой фрагмент. Сможете обратиться к Ядру, почувствовать и загнать ближайшего зверя. Говорят, во Вселенной осталось всего десять особей. Будет девять. Радуйтесь, что сможете повлиять на мировое устройство — хотя бы и так».
***
Но пока что он не знал ничего и воспринимал лёд кристаллов всего лишь как занятные породные явления — наверняка экзотичные, неоднозначные, опасные, но вполне постижимые. До того момента, когда решился положить на них дрожащую левую руку.
Доводилось ли вам во сне превращаться в другого человека? в другое существо? в дерево, море или небо? в предыдущий сон? А во всё это сразу?
На несколько мгновений сознание Доминикуса потерялось в этом океане, где у него не было ни формы, ни органов чувств, но было что-то большее. По долгу службы, из любопытства и, что было особенно актуально ещё недавно, для занятия больной психики он перечитал немало отчётов, исследований и биографий,
повествующих о разнообразных формах сознания, потому при желании мог примерно вообразить бытие эльдаром, тау или даже сервитором. Но каково быть всей планетой? И как в таком состоянии найти что-либо в собственной глубине?
«Оно будет живым, тёплым, но не светлым. У этого зверя не такая однозначная семантика… Такой кусочек тьмы. Не на вид, на ощущение. Сложно, знаете ли, описать никогда не видимое и не испытанное человеком. Но Вы разберётесь, это в каком-то смысле очень просто».
«Не просто», — поспорил бы Урсо, если бы помнил, что это значит. Инструкции Матто не то что не помогли — сама идея существования каких-то людей, их странных собраний и тем более вербальных формулировок, истинных и ложных, забылась, а будучи рассказанной, казалась бы до ужаса искусственной и ненормальной.