– Это они, новые!
– Вновь прибывшие, на выход! Десять суток карцера!
Новенькие, приведенные вместе с нами, начинают голосить.
– Мы не при чем! Это все они, эти трое! Они начали! Мы стояли в стороне! Вот эти!
Все галдят и тычут в нас пальцами. Оправдываться бесполезно: все против нас.
– Трое зачинщиков на выход!
Все, прощай, мама! Последнее, что я увижу в своей короткой жизни – это обледеневшие стены каменного мешка. Мне никогда не исполнится восемнадцать! Вижу Мию: карие глаза яростно сверкают, а ноздри хищно раздуваются. Мы переглядываемся, подхватываем бесчувственное тело Лилы, забрасываем ее безвольные руки на плечи и тащим в коридор. Миа шепчет мне по дороге:
– Жива, пульс есть.
У меня все тело жутко болит, любое движение лишь усиливает страдание. Особенно беспокоит левый глаз: он совсем закрылся, хорошо хоть второй видит! Из разбитого носа по подбородку течет кровь, а во рту появляется солоноватый привкус. У Мии нос вообще повернут на сторону, по дороге она выплевывает зуб и вздыхает.
– Уже второй.
Мы долго идем по коридору. Наконец, одна из дверей, расположенная с торца, отпирается, и мы заходим. Камера похожа на пенал: узкая и длинная. Серые стены карцера словно нависают, грозя свести с ума. Единственная тусклая лампа - на потолке. Дырка в полу. Все, больше там ничего нет. Бетонный пол, каменные стены: ни матраса, ни одеяла, ни табуретки… Ничего...
Дверь закрывается. Мы с Мией переглядываемся, держа на плечах бесчувственную Лилу. Долго мы так не продержимся. Это конец… Если бы Миа не вмешалась, чтобы защитить меня, возможно, ей бы удалось выжить в общей камере… Миа спрашивает:
– Ты удержишь ее?
- Постараюсь.
Крепко обхватываю напарницу сзади, прижимаю к себе. Миа хлопает Лилу по щекам, щиплет ноздри, нажимает на какие-то точки, и наша подруга по несчастью открывает глаза и тихо мычит. Уже хорошо. Но стоять она пока не может, а сажать ее на голый ледяной пол или прислонять к стенам не хочется…
– Подержи-ка еще…
Пока Лила виснет на мне, Миа одним резким движением руки вправляет себе нос. Затем подхватывает едва стоящую на ногах напарницу. Я включаю максимум подогрева на куртке, распахиваю ее, чтобы согреть Лилу. С другой стороны ее обхватывает Миа. Будем держаться, пока сможем…
Дверь снова открывается. Охранники уже другие. У одного в руках свернутый толстый матрас, у другого – три термоса.
– Мона Гранье?
– Да, это я…
– Вам привет с воли. И передача.
Дверь снова закрывается. Пока Миа придерживает Лилу, я разворачиваю матрас, внутри которого оказывается небольшая удлиненная подушка и два тонких одеяла. Мы осторожно укладываем напарницу.
Садимся с Мией спина к спине на край матраса. Она снова вздыхает, трогает языком зуб.
– Шатается. Ладно, до свадьбы заживет…
Я осторожно ощупываю нос: по форме и размерам его можно принять за крупную грушу.
Нужно подкрепиться. В термосах по три порции горячего супа с золотистыми блестками жира, три большие говяжьи котлеты с овощным пюре и горячий чай. Явно не арестантский паек. Бледная Лила открывает глаза. Стонет. Осматривается. Тоже потихоньку усаживается, охая и постанывая от боли. Разбитыми губами говорит, что мяса здесь не давали никогда, а самую дешевую рыбу – два раза в год – на праздник объединения Содружества планет и в день рождения Верховного правителя. Мы едим, и постепенно согреваемся. Здесь холоднее, чем в общей камере, но благодаря матрасу и одеялам мы не замерзнем. Холод даже немного уменьшает боль.
Миа смотрит на меня.
– Мона, ты представляешь, сколько это стоит?!
Пожимаю плечами: видимо, немало. У моей мамы таких средств нет. Если только она не продала мои украшения, но нужно еще передать взятку в нужные руки.. Бен? Вряд ли… У Патти – куча бонусов, но она не станет помогать мне. Кстати, почему украшения не конфисковали в пользу государства, как положено?!
Мы с Мией уже согрелись, а вот Лила все еще стучит зубами. Предлагаю ей поменяться куртками. Напарница соглашается. Дверь снова открывается. Охранник, мужчина средних лет, приносит толстое одеяло и большой термос с чаем. Достает из кармана плоскую серебристую фляжку и щедро добавляет до самого края коричневую жидкость.
– Вот. Вам нужно прогреться. Если что надо, стучите, не стесняйтесь. Все оплачено.
– Спасибо.
Даже если там снотворное: мне уже все равно. Мы жадно пьем горячий сладкий чай, оставив немного на завтра, и укладываемся спать, положив Лилу посередке. Она отогрелась и немного порозовела. Сегодня мы не умрем, а завтра будет видно…
На другой день я чувствую себя уже гораздо лучше: тело болит гораздо меньше, нос стал поменьше, а глаз приоткрылся. Миа удивленно смотрит на меня. На третий день у меня почти ничего не болит, нос почти нормальных размеров и глаз уже открылся целиком. На четвертый, я совершенно здорова, лишь наполовину пожелтевший вокруг глаза синяк напоминает о побоище. Миа выглядит озадаченной: