От этих слов деду стало весело, спецкор тоже рассмеялся, чтобы поддержать беседу.
- Хоть на что-то эта трещина пригодилась! А вообще, когда её засыпать планируют? – Спросил, как бы проявляя интерес спецкор.
- Дурень что ли? Засыпать! Это для отопления. – Услышал он ответ.
В это время занавес на сцене открылся и туда стали выходить люди в яркой сценической одежде. Один был обряжен в парик по моде эпохи Людовика четырнадцатого, в чулки из той же эпохи, но без панталон – их заменила набедренная повязка, а на голое тело была надета распахнутая гимнастёрка, сзади же развевался рыцарский плащ. Второй имел окладистую бороду, на голове носил кожаную фуражку, в глазу поблёскивал монокль, на теле красовались римские доспехи, на ногах – украинские шаровары, заправленные в высокие берцы. На третьем было надето платье с корсетом и его, пожалуй, можно было бы принять даже за женщину, если бы не абсолютно лысая голова с сияющей на ней диадемой. Четвёртому же одежда была почти без надобности – всё его тело украшали татуировки, выполненные в стиле второй эпохи дермоклассицизма – восторжествовавшего в мировой живописи направления, призывающего к окончательному переходу от холста с красками к человеческой коже и чернилам. Но, к сожалению, тело этого носителя картин, некогда человека по комплекции полного, значительно исхудало, и теперь живопись на нём обвисла и изображения сливались яркими пятнами, образуя полихромный узор, достойный кисти наиболее выдающихся абстракционистов.
- Опять костюмерную раздербанили, подонки. – Мрачно проговорил дед. – Готовься, сейчас они тебе по ушам знатно поездят.
- Музыканты? – Спросил спецкор.
- Такие же музыканты, как и ты вновь прибывший репортёр. – Съязвил дед, однако, тут он попал пальцем в небо.
Музыканты, тем временем закончили приготовления к выступлению, заняли свои места на сцене и начали играть. Вместо музыкальных инструментов у них были скрипящие дверные петли, гвоздодёр, которым они со скрипом вытаскивали забитые в доску гвозди, кирпичи, распиливаемые дисковой пилой, молоток и кусок стальной пластины. Свои опыты по извлечению звука они производили одновременно или по-отдельности, периодично и как придётся, беспрерывно и с паузами отдельных инструментов, громко и очень громко. Эта музыка сопровождалась вокалом человека в парике и набедренной повязке, который при этом ручной дрелью закручивал со скрежетом шурупы, а затем ножницами по металлу резал ржавый железный лист. Пел он непонятным языком непонятно что, часто переходя от басовой горловой партии к визжащему сопрано.
- Такую песню испортили! – Покачал головой дед.
- Что за песня?
- Старая народная, про бабу, которая устроилась в полицию, а была с ворами на самом деле. И вот как-то один её полицейский дружок застукал её в воровском кабаке, ну и порешил сгоряча.
- Не слышал. – Ответил спецкор.
Они ещё какое-то время послушали и, наконец, на середине соло железного гвоздя по стеклу дед не выдержал и выстрелил из одного ствола своей двустволки вверх. Стало неожиданно тихо, но всего лишь на короткое мгновение. Затем музыканты зааплодировали и один и них, - лысый в платье, - закричал:
- Круто! Ты и в следующий раз на этом месте так же сделай!
- Сделаю-сделаю! – Кивнул головой дед. – Вы пошли бы перекурили, что ли. А я ружьё тем временем перезаряжу.
Музыканты оценили по достоинству предложение и отправились со сцены за кулисы.
- Пока они курить будут – нам свет давать перестанут. – Объяснил свою хитрость дед.
Он раскрыл обрез, вытащил из правого ствола пустой использованный патрон и выкинул его в расщелину, затем достал из кармана новый.
- Антикварное у вас оружие. – Заметил корреспондент.
- Какое дали! – Кратко ответил дед. – Не отвлекай, видишь, занят.
Он положил ружьё на колени, поправил очки, достал из кармана мешочек с горохом и начал осторожно отсыпать горошины в пустой патрон. В это же время на сцену вышли два человека – один, одетый во фрак с бабочкой нёс в руках две таблички, второй же, в однобортном пиджаке, шёл рядом. Они дошли до середины сцены и остановились. Не произнося ни единого слова, одетый во фрак поднял вверх одну из табличек. На ней крупными буквами было написано «ПЕРФОМЕНС». Подержав табличку поднятой несколько секунд, человек во фраке опустил её и поднял другую, на которой буквами помельче значилось: «Приветствие от космоса всему разумному человечеству». Пока он её держал поднятой, его сотоварищ развернулся спиной, снял штаны, нагнулся и выставил свой голый зад на обозрение зрителям. Постояв так несколько мгновений, они, сохраняя гробовую тишину, ушли со сцены. Дед к этому времени досыпал последние горошины, вставил патрон в ствол, спрятал мешочек обратно в карман и, подняв голову спросил: