Она бы ещё продолжала говорить, но городовой с ехидным смешком её прервал:
- Обувную лавку, то бишь ограбить не подговаривали?
Лицо Клавдии Никитичны вытянулось, а рот издал только один звук:
- А-а-а…
- Бе-е-е… - Передразнил её городовой. – Полюбуйтесь на вашего воспитанника. Лавку подчистую вымел, а что дальше с него будет? Грабить, насильничать честной народ посреди бела дня станет?
Никифор Потапович вступил в разговор:
- Как же это он сделал?
На это городовой развёл руками:
- А вот у него спросите. Знаем токмо, что в сговор вступил с беспризорниками и приказчика отвлекал, чтобы те своё дело сделали. Рассказывай, как всё было! – Обратился он к Фильке.
Но Филька подавленно молчал.
- Молчишь? – Сурово спросил городовой. – Ничего, в участке всё выведаем, и в тюрьму потом до совершеннолетия отправим. Сколько ему? Десять уже есть?
Иванов растерянно кивнул.
- Ну, вот и хорошо! Только пришёл я сюда, чтобы кое-что прояснить. Говорит он, что деньги вы ему дали для покупки обуви. Так ли это?
- Да что он такое вообще… - Закричала Клавдия Никитична, но параллельно с ней заговорил и её муж.
- Так точно! Выделили ему деньги на обувь.
Может мастеру Иванову стало жалко Фильку, и он решил откупиться от этой жалости, пожертвовав рубль будущему колоднику, а может он просто сообразил, что не зря городовой проделал такой путь вместо участка к ним в дом, поскольку у него были сомнения в виновности Фильки. Терять же ученика ему не хотелось, притом из его дома Филька ничего не украл, а до обувных лавок Иванову не было дела. Услышав мужа, Клавдия Никитична тоже заверещала на новый лад:
- Из последних сбережений ему, дураку, рубль отдали, на, бери, купи себе на ноги, а он и здесь, бестолочь, ничего толком сделать не смог! Вот же говорят: нашёл чёрт клобук, да на рога не лезет!
Городовой задумался:
- Вот оно что! Ну, раз так, то ладно, посиди дома, пока не словим других грабителей. Они-то уж точно всё расскажут, как есть. И про тебя поведают, не беспокойся.
Он развернулся, сделал несколько шагов к двери, затем остановился:
- Вы его всё-таки выпорите для острастки, так, авансом на будущее.
- Выпорем, сегодня же выпорем. – Охотно подхватила Клавдия Никитична.
- Ну вот и хорошо! Вот и ладно!
После этих слов городовой вышел из дома.
Филька остался один на один со своими хозяевами. Первым к нему подошёл Никифор Потапович и молча отвесил пару подзатыльников, да таких, что башка у Фильки затрещала и зубы заклацали друг о друга. Но его остановила жена.
- Постой-постой, не спеши! – С рассудительной яростью прокричала она мужу. – Его этим не проймёшь. У него разум в другом месте. И это место его хорошенько высечь надо.
- Тогда неси лавку, на ней его и разложим. – С готовностью согласился муж.
- Погоди ещё! Чем ты высечешь? Ремнём своим? Это всё равно, что медведя прутиком учить. – Клавдия Никитична достала из кармана халата пятак. – Вот, изверг, сходи к Алексею Григорьевичу и купи там розог. А мы пока что для тебя местечко приготовим.
Она протянула пятак Фильке.
- Не жирно ли? – Спросил Никифор Потапович.
- На такое дело не жалко. – Ответила воодушевлённая Клавдия Никитична.
Филька взял монету с пухлой ладони хозяйки, и собрался было уходить, но хозяйка внезапно схватила его за шиворот:
- Рубль верни.
Филька порылся в кармане и вернул ей уже изрядно затрёпанный рубль, и только затем вышел на двор.
Алексей Григорьевич жил в том же дворе, в собственном флигельке, который купил за сбережения с жалования. Сам он вышел на пенсию по старости и теперь доживал скромно свой век. Служил же он сначала по заготовочной части в одном из департаментов на какой-то низшей должности – скупал забитый скот и прочий провиант и доставлял их на склады, а затем, когда уже здоровье не позволяло совершать длительные поездки за город - надзирателем в местной гимназии. Второе место работы ему нравилось больше – дело в том, что Алексей Григорьевич обнаружил у себя особый педагогический навык и, к радости школьного инспектора, успешно его употреблял на деле. Но возраст всё-таки брал своё и, когда ему стало тяжело весь день находиться на рабочем месте, он ушёл на заслуженный отдых. Теперь же бывший надзиратель остался верен своей гимназической деятельности и подрабатывал тем, что за незначительную плату сёк окрестных детей. Сёк он профессионально, на разный манер, притом технику свою постоянно совершенствовал, выдумывая разные новые способы этой воспитательной экзекуции. Не одну сотню спин и задниц он исполосовал узорами, пятью хлёсткими ударами напоследок оставляя свою неизменную монограмму «АГ» слева от копчика, также, как художники оставляют свои монограммы на написанных ими картинах. Клиенты считали его исключительно душевным и интеллигентным человеком, видя, как он всецело отдавался своей работе и вознаграждали солидными для его профессии чаевыми. Алексей Григорьевич с участием расспрашивал о проступке провинившегося чада, качая при этом с сожалением головой, мог подсказать подходящую для наказания порку и тут же исполнить её, демонстрируя всякие виды ударов розгой – с оттягом, внахлёст, наотмашь. Розги готовил он тоже сам, по особому рецепту вымачивал в рассоле, отчего они приобретали необычайную эластичность и разрезали воздух с неподражаемым свистом. Все хвалили розги Алексея Григорьевича и даже из гимназии шли ему заказы на изготовление партии-другой. Розги он продавал по полушке штуку, а за пятак отдавал дюжину.