Старичок поднялся и подошёл к Фильке.
- А ну-ка, дай сюда. – Он потянулся к свёртку, вытянул из него штук пять розог и сломал их.
- Ты зачем это? – Удивлённо спросил Алексей Григорьевич.
- А вот зачем. – Пояснил старичок. – Иваниха хоть баба злая и склочная, но жадная. Она из-за лишней копейки удавится и розог покупать снова не станет. А ты, парень, так и скажи её, что дед Михалыч сломал, пусть ко мне приходит лаяться.
- И отчего же ты все их не сломал? – Насмешливо спросил Алексей Григорьевич.
- А это уже был бы другой коленкор. – Вдумчиво ответил Михалыч. – Кто знает, может он и заслужил порку. А ты, друг сердечный, чего стоишь, иди уже грехи свои искупать.
Напутствуемый этими словами, Филька отправился назад, к своим хозяевам. В доме уже всё было готово к наказанию – лавка расставлена посредине прихожей, на ней лежал ремень для того чтобы связать кисти рук наказуемого, рядом стояло корыто для использованных розог. В шаге от корыта находилась довольная Клавдия Никитична с закатанными рукавами и прибранными под платок волосами, чтобы не мешали экзекуции. Никанор Потапович стоял чуть поодаль. Его задача заключалась в том, чтобы держать за ноги разложенного на лавке Фильку. Выглядел он тоже воодушевлённо. Ивановы даже привели старуху-мать, чтобы она хоть как-то развеялась от однообразия своего существования, но она сидела на стуле в сторонке и безучастно смотрела в стену.
- Ну! – Нетерпеливо сказала Клавдия Никитична. – Давай сюда!
Сильное же у неё было удивление, когда она не досчиталась половины розог.
- Ты что, половину выкинул? – Срываясь на крик спросила она.
Филька рассказал ей, как дело было, прибавляя почти после каждой фразы:
- Ей богу, Клавдия Никитична, не вру, вот вам крест!
Хозяйка в негодовании взмахнула розгой, которая со свистом рассекла воздух:
- Ничего, вот пойду завтра и спрошу у этого Михалыча зачем он это сделал и ещё алтын назад с него затребую. А сейчас заголяйся и ложись – так тебя сечь буду, что ни в жизни никого так не секла.
Филька неловко поднял рубаху и спустил штаны. Хозяин схватил его за шиворот и направил в сторону лавки, понукая быстрее лечь на живот, что Филька и сделал.
- Ишь, масла-то отъел! Ничего, сейчас мы кровушку пустим! – Комментировала открывшуюся картину Клавдия Никитична.
Филька лежал на лавке, и его тело прошибала дрожь в ожидании первого, самого страшного, удара. Он хотел, чтобы мгновения перед этим ударом растянулись как можно дольше, чтобы какое-нибудь событие прервало, отсрочило неизбежную минуту, но всё было тщетно – наказание приближалось. Никифор Потапович связал ремнём руки Фильки, опущенные под лавку, а затем зашёл сзади и стал держать его за щиколотки. Филька слышал, как над его спиной ходит, примериваясь Клавдия Никитична, рассчитывает направление своего первого удара, помахивает розгой, приноравливая к ней руку. Наконец она размахнулась что есть силы, выдохнула воздух из своей мощной груди и со всей свойственной ей импульсивностью хлестнула по заду Фильку.
Специального корреспондента пронзила боль. Клавдия Никитична второй раз ударила розгой Фильку, третий, четвёртый, пятый… Специальный корреспондент чувствовал, как боль расходится по всему телу, вибрируя вместе со свистом опускаемых розог, которые гуляли с одной ягодицы на другую словно барабанная дробь по кожаной поверхности барабана. Боль докатилась до пяток, и удары слились в единое целое и лишь изредка прекращались на какое-то время, пока Клавдия Никитична меняла истрёпанную или сломанную розгу на новую. Где-то после тридцатого удара корреспондент начал проваливаться в небытие.
XI
- Этот?
- Судя по отметке – да!
- Ну и что с ним делать?
- Может подождать, сам очнётся?
- Нет времени ждать.
- Ещё минут десять есть.
- Тогда копируй базы.
- Зачем? Поставим траяна ещё одного.
- Обнаружат.
- Фиг там!
- Как знаешь.
- Вы вообще не о том!
- А ты о чём?
- О том, что сотрём всё к чёртовой матери.