Она приняла угрожающую стойку, ноги её пружинили, кулаки сжались. Корреспондент начал отступать спиной вперёд в сторону лестницы. Бабка, с ярко выраженными на лице недвусмысленными намерениями, напирала. Спецкор сбежал с лестницы и ринулся в сторону дверей, стараясь, всё же, смотреть себе под ноги, чтобы не попасть в кучу отходов и, чего доброго, не поскользнуться. Старуха всё ещё ковыляла по лестнице, видимо преодолевая встречное движение эскалатора, когда корреспондент выбежал на улицу. Там он пришёл в себя, отдышался и понял, что ему опять грозит провести ночь под открытым небом. Но это не слишком обеспокоило – он начал привыкать к непредсказуемости города и неоднозначности всего происходящего в нём. Следующим объектом его посещения был «Столовый комбинат», как значилось на втором клочке бумаги. Необходимо было найти 36-й переулок, и строение в нём под номером 36.
Поиски не заняли много времени благодаря тому, что здание комбината было обширно по своим размерам и привлекало внимание издалека несколькими промышленными трубами и кубообразной формой, составленной из четырёх стен, сложенных из серых бетонных блоков вперемешку с металлическими проржавевшими прожилками арматуры. Отделял столовый комбинат от улицы полуразрушенный забор, через который проникнуть не составляло никакого труда. Памятуя о совете заходить с чёрного хода, спецкор предположил, что чёрный ход будет находится где-то с тыльной стороны здания. Чтобы туда попасть, надо было преодолеть давно заброшенный двор с ветхими строениями и несколькими кучами металлолома. Следов жизни во дворе не было – отсутствовала охрана, грузчики, транспорт. Если в комбинате и производили еду, то явно сырье давно туда доставляли каким-то иным способом. Однако густой дым, идущий из труб, говорил о том, что производство чего бы то ни было внутри здания не прекращается ни на минуту.
Спецкор перебрался через очередную груду металлолома, лежащего у него на пути, и оказался рядом с небольшой дверью. Он постучал, и на стук сразу же открылось круглое окошко. В окошко просунулась довольно меланхоличного вида физиономия и сказала с оттенком грусти и с непритворным сердечным страданием:
- Хвосты закончились, серого хлеба не будет ещё три дня, остался соевый ливер и кальмар-мутант. Да, ещё, - спохватилась физиономия, - выдачу соли на следующий год отменили, так что и не спрашивайте лишний раз.
- У меня к вам вот, направление! – Показал в окошко корреспондент свой клочок бумаги.
Физиономия сразу же стала более приветливой:
- Ах, ну раз так, то милости просим!
Дверь раскрылась. Меланхолик оказался коренастым мужчиной с поварским колпаком на голове.
- Пожалуйте, будьте любезны, не обессудьте за рабочую обстановку. Сейчас мы вас накормим самым наилучшим образом. Соблаговолите следовать за мной. Только сперва халатик накиньте. Да, вот так. Пуговку-то, пуговку ещё застегните, давайте я вам помогу. Нет, не надо благодарности, служба у нас такая. – Засуетился он, обхаживая спецкора.
Когда приготовления закончились, спецкор двинулся вслед за проводником. Они вошли в громадный зал, работающий на всю положенную ему производственную мощность. Весь он был заставлен какими-то автоматами, издающими шум, лязг, треск и прочие звуки, смешивающиеся в единый целый непрекращающийся ни на секунду гул. Между автоматами сновали люди, выполняющие разные манипуляции и действия с педантичностью, достойной кибернетических механизмов далёкой первой эры развития электроники и роботехники. Одеты они были во что попало, а сама одежда выглядела испачканной, заляпанной подозрительного вида пищевыми отходами и несменяемой уже как минимум несколько недель. У многих были на руках, а порою на лице следы ожогов и травм – свежей давности и застарелых, различной конфигурации и цветовой гаммы, не говоря уже о размерах. Значимость их рабочей деятельности открывалась перед спецкором постепенно, по мере продвижения по залу.
Так, прежде всего, спецкор познакомился с мясным производством на одной из линий. Из громадной промышленной мясорубки, куда забрасывали непонятные обрезки, кости, покрытый плесенью хлеб, требуху и прочие на вид не очень приятные продукты, вылезал фарш. Фарш компоновали в отдельные порции, их прессовали, настолько, что он приобретал внешний вид котлет, весьма плотных и монолитных по своей консистенции. Получившиеся котлеты двигались по конвейерной ленте, на которой их окрашивали в нужные цвета аэрозольной краской, а затем от руки рисовали мраморные прожилки. С выпечкой хлеба дело обстояло несколько сложнее. В бесформенную слизь, плюхавшуюся на конвейер, в определённый момент вставляли несколько десятков трубок, через которые её насыщали каким-то газом. Будущие хлебные булки увеличивались в объёме, становились пышными с виду, а затем проходили через микроволновую жаровню и окончательно приобретали привычный всем вид хлеба. Свежеиспечённый хлеб после этого отправляли в холодильник вместе с котлетами для поддержания как можно более долгой сохранности. Но не только еду из полуфабрикатов производили на комбинате. Краем зрения спецкор заметил линию по разделке четырёхногих куриц и гигантской рыбы-червя, которая ещё билась в предсмертной судороге. Где-то вдалеке слышался кошачий крик.