Солнце всходило все выше. Небо посинело, приобрело более темный и глубокий оттенок, лишь на востоке за деревьями проглядывала размытая голубизна с отливом в серь. В зените таяла еще ясно видная половинка луны. Ах, как было тихо! Отдельные птичьи голоса, даже громкое сорочье стрекотание, пронесшееся над лесом, не нарушали этой тишины. Ветра не было ни дуновения.
Река, изгиб которой был прямо передо мной, оставалась темной, свинцовой, но вдруг солнечный луч заскользил по воде, золотя ее. И вся Дэ вспыхнула желтоватым оттенком быстрой бегущей воды. Этот желтовато-коричневатый цвет присущ ей в солнечные дни. Осветился другой берег с осыпающейся глиной, вспыхнула позолотой черемуха и пожухлая вытоптанная трава вокруг нее. Прислонившись к мокрой от росы, толстой ветке, я сидела и смотрела на все это, не в силах насмотреться. Моя Дэ…. Моя Дэ.
Раздался шорох. Я подняла голову. Проводник, держась рукой за край верхней площадки, спустился вниз и остановился, завернувшись в одеяло. Он тоже смотрел на реку.
— Дэ Благословенная, — сказала я, словно про человека.
— Да, — хрипло отозвался он.
— Ты бывал здесь раньше?
Он посмотрел на меня сквозь свисающие волосы и кивнул: да. Медленно он сел и обхватил колени руками. Я все смотрела на него. Я подумала тогда, что нам, пожалуй, не стоит идти к Серебряной Иве: мой приятель явно чувствовал себя не лучшим образом, а задерживаться надолго я не хотела. Опустив на колени черноволосую нечесаную голову, он сидел, и тело его сотрясала дрожь.
— Тебе нехорошо? — сказала я негромко, — Малыши сказали, что у тебя кто-то умер…. Нам, наверное, лучше пойти обратно. Или ты хочешь отдохнуть?
— Я не болен, — отозвался он хриплым голосом.
— Тебя всего колотит.
Он поднял голову. Сквозь волосы я увидела черный глаз и линию бледных тонких губ. Губы эти дрогнули и вдруг странным, неприятным образом улыбнулись. Улыбка эта была такова, что я вздрогнула. Нехорошая эта была улыбка.
— Я не болен, — сказал он, — Я отведу вас, куда вы хотите. Я нанялся на эту работу.
Я кивнула, но промолчала. Мне до сих пор было холодно и страшно от этой улыбки. Впрочем, файны — страшные и злобные существа. Они мстительны. Они коварны. Они изощрены в искусстве убивать неугодных им. Немало людей поплатились жизнями за то, что зашли на метр на территории, которые файны считают своими, за то, что взглянули не так на кого-нибудь из дивного народа, сказали оскорбительное слово. Они прекрасны, файны, нет никого прекраснее их, они — чудо во плоти, песня земли, трав и лесов, но они — живое чудо, не нарисованная картинка, не сочиненная сказка, они живут, ходят по земле, дышат воздухом — и ненавидят, убивают, мстят за любое оскорбление. Они таковы, какие есть. Они как молния — непостижимы, прекрасны — и убивают.
…Как только совсем рассвело и воздух потеплел, мы двинулись в обратный путь, я решила, что так будет лучше. Мой проводник молчал. Он шел медленно и часто останавливался, от легкости его походки не осталось и следа. Мне часто приходилось ждать его. Что с ним случилось, я не понимала. Он не говорил мне не слова, не отвечал на расспросы. Кончилось тем, что он упал на склоне в сосновом лесу и остался лежать так, лицом вниз. Я подошла и села рядом, дотронулась до его плеча. Он нетерпеливо дернул плечом. Я убрала руку. Мы долго оставались там, в этом лесу, среди стройных сосен. Что-то успокаивающее было в них, в их красноватых стволах, в сухих папоротниках и костянике. Я сидела с грустинкой на душе и выдыхала тихий прозрачный запах соснового леса. Проводник, наконец, зашевелился и сел на колени. Дрожащей рукой он провел по спутанным волосам, натянул на плечи одеяло, закутался в него и замер.
— Сейчас, — сказал он хрипло, — сейчас…
— Ничего, — сказала я, — Отдохни.
Он кивнул и снова замер. Я смотрела на него и вдруг подумала, что он удивительно похож на индейца со старых картин, изображающих времена покорения Америки. В одеяле на плечах, с такими черными волосами, в лесу.
В лагерь мы пришли к вечеру. Проводник вернул мне одеяло и молча прошел мимо меня, направляясь в лес.
— Спасибо, что проводил меня, — крикнула я ему вслед. Он даже не обернулся. В лагере все по-прежнему.
…небо молочное, ближе к горизонту сине-сероватое, кое-где присутствует размытый розовый цвет, а с запада на этом молочном фоне неподвижно висят синеватые размытые клочья облаков — необычное зрелище. Дым от костра поднимается метра на два и уходит в сторону, стелется по кустам и верхушкам деревьев и сливается, в конце концов, с молочным небом. Небо это так нежно и розовато-серо, что вместо глади и глубины кажется объемным, выпуклым; а в самом зените стоит еще синь и голубизна. Воздух холодеет, но он все еще влажен и душен. В нем чувствуется сырость, словно после дождя, но дождя не было и нет. Трава почти и не пахнет, или это я так притерпелась? Здесь водятся какие-то мелкие надоедливые комары, после укусов которых укушенное место припухает и краснеет. От комаров этих нет спасения. Часвет, отмахиваясь, заговорил было о гамма-излучателях, но скоро замолк. То ли вспомнил, что они здесь запрещены, то ли то, что они на комаров не действуют.
Право, порой я жалею, что не умею рисовать. Не то чтобы меня тянуло таким образом выразить свою любовь к этим местам, нет, просто иные пейзажи так и просятся на холст. Это небо, например, все эти неяркие, размытые, акварельные полутона.
Ветер, видно, был, а теперь затих совсем. Дым лишь поднимается над костром и расплывается в воздухе. Как душен и неподвижен воздух. А все же немного похолодало, хотя все еще тепло.
Где-то стрекочет сорока, да не одна! Растрещались на весь лес. А вот и они. Нет, не они, стрекочут в другом месте. Пролетели две большие птицы, неторопливые и черные в молочном небе. Я уж думала, это они трещали, а тут застрекотали внизу, в лесу.
Так влажно, что словно сгущается туман. У метеорологов есть такое, это Часвет мне сказал, у них есть деление по видимости: дымка, мгла, туман. Это зависит от количества примесей в воздухе, и от водяного пара тоже. То, что сейчас, я назвала бы дымкой. Здесь, в лесу, не понять, но на открытых пространствах она, наверняка, затрудняет видимость.
…Михаил Александрович подошел ко мне и стал расспрашивать об угрюмчиках. Я очень смеялась, рассказывая ему об этом народце. Потом я спросила у Каверина о тех слухах, которые ходят про Кэррона. Михаил Александрович помрачнел и начал рассказывать. Слухи действительно ходят, да еще какие. По мнению Каверина, здесь зарождается некая новая религия, очень похожая на религию Света. Насколько я помню, религия Света некогда была очень популярна, но во время войны людей и нелюдей служителей Света активно истребляли и та, и другая сторона. Теперь эта религия сохранилась на южном континенте и в отдельных областях на юге этого континента, но в Поозерье, некогда бывшего центром религии Света, ее уже и следа не осталось.
— Так вот, Кристина, — говорил Михаил Александрович, — представьте себе религию Света, но только предусматривающую и другую сторону. Не только добро, но и зло. Не только свет, но и тьма. Догмы все старые, вы знаете, на южном материке есть еще Храмы Света, но теперь здесь ходят люди, которые проповедуют не только любовь к Свету, но и борьбу с Тьмой.
— А Тьма — это нелюди?
— Нет, в основном, только вороны…. Их происхождение и все прочее. Вы так и не сказали мне, кстати говоря, вы сами-то верите в это?
— В их инопланетное происхождение? Знаете, когда речь идет о воронах, я готова во все поверить.
— Даже в то, что Царь-ворон — это некий князь Зла?
— Значит, так теперь говорят?
— Вы знали его? — спросил Каверин вместо ответа.