Он бросился бежать как безумный, скользя взглядом по бесконечным рядам ячеек справа и слева. Прежде чем остановиться, обливаясь потом, он пробежал больше мили. И не нашел ни одного мужского тела. Он, конечно, не видел содержимого верхних ячеек — контейнеры громоздились друг на друга до самого потолка — но был почти уверен, что и там только женщины. Ни одной старше двадцати пяти. Удивительно красивые. Всех известных Коросту рас. Их странное сходство, которое он заметил еще в самом начале, тоже не было случайным. У той, что он взял за руку, волосы были как смоль, а последняя, до которой он добежал, — блондинка. По другую сторону прохода лежали негритянки, их блестящая кожа отливала синевой.
Это была коллекция. Кто-то — или что-то? — собирал женские тела, как энтомолог, накалывающий бабочек на булавки, — и отдавался своему увлечению с редкой последовательностью. Корсон вспомнил одну из мелких стычек с урианами, в которой он участвовал, — им тогда пришлось драться в залах музея насекомых. На стендах под стеклом были выставлены не только земные бабочки, но и их аналоги с сотен других планет. Взрывы и выстрелы поднимали в воздух целые облака мертвых крылышек. Вокруг них витали тучи сухой пыльцы, проникавшей под маску и забивавшей легкие. В конце концов музей загорелся, и в вихрях дыма Корсон увидел рой бабочек, поднявшихся в свой последний полет.
Наверное, цвет волос и кожи был не единственным критерием. Цвет глаз, возможно, менялся по вертикали — но Корсон не мог забраться наверх и проверить это.
Может быть, мужчины находились в другом блоке этого гигантского здания? Или неведомого коллекционера интересовали только женщины? В таком случае он, несомненно, человек, с немыслимо извращенным сознанием, но — человек. Урианину, например, никогда не пришло бы в голову коллекционировать исключительно женские тела.
Корсон медленно побрел к выходу. И вдруг его осенило. Вот оно — единственно возможное объяснение! Он обнаружил гигантское хранилище пленников, вернее, пленниц. Где-то там, в неизвестном времени и пространстве, боги войны вели небывалые сражения и, как водится, не церемонились с побежденными. Они истребляли целые народы, сохраняя жизнь, по старому как мир обычаю, лишь самым красивым из женщин. Этим несчастным была уготована участь худшая, чем смерть. В буквальном смысле слова. Богам войны не нужны были живые рабыни. Слишком много хлопот — дать всем пропитание, кров и охрану. А сколько примеров знает история, когда пленницы убивали победителей! Боги войны поразмыслили над прошлым и сделали выводы. Они лишили свои жертвы разума. Когда щи хотелось, они по своей прихоти возвращали их к жизни, наделяя искусственной личностью, годной разве что для механизма. Эти женщины больше не способны на нежелательные поступки. Каждая из них стала роботом — разве что роботом с красивым и совершенным человеческим телом. Разума у них было даже меньше, чем у человекообразных обезьян. Но богам войны было на это наплевать. Они не ждали от женщин ни понимания, ни любви, ни привязанности. У Карсона мелькнула мысль, что эти боги были сумасшедшими. Или некрофилами.
Его передернуло от отвращения. Корсон пытался убедить себя, что земляне, воюя с Урией, не были такими подонками. Он порылся в памяти и вспомнил генерала, приказавшего ликвидировать несколько тысяч урианских заложников в первые же часы конфликта. Вспомнил, как другой генерал отплясывал на руинах догоравшего города. В этом городе жили люди, но они попытались на свой страх и риск договориться с урианами — и были наказаны. И еще Корсон у вспомнился Веран. Беглец из Эргистаэла не колеблясь пойдет на любую низость, если это даст ему шанс на вожделенную победу.
Корсон почувствовал, как в нем поднимается желание убивать. Он сжал кулаки и стиснул зубы так, что в глазах потемнело. Тело мучительно напряглось, сжалось, адреналин бушевал в крови. Затем ярость куда-то отхлынула, оставив только легкую дрожь. Неужели насилие всегда рождает новое насилие? Неужели этот окровавленный лик и есть истинное лицо человечества? Почему нас вечно преследуют призраки скорби и смерти? И суждено ли роду людскому освободиться от этого демона и стать — нет, не самим собой, ибо собой он был всегда — но чем-то иным и, может быть, чем-то большим?..