Впрочем, с Урией не все было ясно. Корсон хотел знать, оказалась ли эта планета неким особым миром и потому привлекла внимание богов Эргистаэла, или… Для Сида такой вопрос был бессмысленным. Ана считала, что уриане должны играть во Вселенной особую роль хотя бы потому, что открыли законы управления временем. Для Сельмы все планеты были одинаково важны, а боги Эргистаэла наделяли властью над временем наиболее развитые виды как и когда считали нужным. Из всех этих рассуждений Корсон вынес немногое.
Ему часто случалось сомневаться. Глядя на них, он нет-нет да и спрашивал себя, в здравом ли они уме. Может их вера в свою власть над веками — просто бред безумцев? Он так и не нашел никаких подтверждений такого могущества, кроме их загадочных исчезновений. В конце концов они могли и обманывать его, вольно или невольно. Но слишком уж много Совет Урии знал о нем, о его прошлом, об Эргистаэле. И, конечно, сумел перехватить гиппрона, теперь Корсон был в этом уверен. В обычное время, то есть, с точки зрения Корсона, в минуты отдыха эти трое совсем не были похожи на сумасшедших. Вели себя как обычные люди и даже более спокойные, чем многие из тех, кого Корсон знал во время войны. Это тоже его удивляло. Их общество старше его собственного на шесть тысячелетий, и люди там обязаны быть иными. Но потом он вспомнил Туре, вырванного из незапамятных времен Земли, из древности, когда человечество только-только переступило границу своей планеты. Ведь он, Корсон, тогда тоже не ощутил разницы. Туре удивительно быстро приспособился к жизни в Эргистаэле. В Эргистаэле, который создадут миллион, если не миллиард лет спустя!.. Скорее миллиард, подумал Корсон. И вот тут он увидел, что его друзья действительно были иными. Они были по-настоящему связаны между собой, а общество Корсона знало лишь индивидуализм и профессиональные группы. Необычайно прочные нити связывали Сида и Сельму, но при этом не была лишней Ана, совсем наоборот. Их было трое, но такие союзы могли быть и более многочисленными. Они старались по возможности не шокировать Корсона. Жизнь на пляже может и походила на идиллию, но напрочь исключала интимность.
Только Антонелла оставалась в стороне. Она еще больше, чем Корсон, напоминала гостью. Сид, Сельма и Ана не сторонились ее, напротив, были подчеркнуто дружелюбны, но она как-то не вписывалась в их компанию. Антонелла не обладала ни пикантной непосредственностью Сельмы, ни несколько небрежной чувственностью Аны. Она была всего-навсего девчонкой и вилась вокруг Корсона, словно пчелка вокруг хлеба с вареньем. Она была не так умна, как Сельма или Ана, но, надо отдать ей должное, не завидовала им. Корсон отнес почти неуловимую, но, несомненно, реальную дистанцию между ней и остальными тремя на счет ее небогатого жизненного опыта и меньшей образованности. К тому же она была из другой эпохи. Он даже не пытался дознаться, из какой — не было точек отсчета, и он бы все равно не понял. Когда Корсон спрашивал ее о прежней жизни, Антонелла отвечала незначащими фразами, и ему начинало казаться, что у нее попросту нет воспоминаний, которые стоят того, чтобы о них говорить. Он задумался однажды, почему в будущем, когда Антонелла встретит его во второй раз, она ничего ему не скажет (или уже не сказала — как посмотреть) ни о Сиде, Сельме и Ане, ни об этой их жизни на пляже. Найти ответ было трудно. Может, она боялась изменений во времени. Или не сочла это достойным упоминания. В самом деле, что сказали бы ему тогда имена Сида, Сельмы и Аны?