А как-то в ночи мне чудится, что нестройный мужской хор исполняет… русский блатной хит «Таганка, все ночи полные огня!» Я высовываюсь из-за занавески и понимаю, что это не сон: совсем рядом тусуется группа вдребезги пьяных лысоватых мужичков лет по 50 с солидными брюшками. Один из них — с ополовиненной бутылкой виски в руках (его лицо мне тоже кажется ужасно знакомым), видимо, спьяну принимает меня за аборигенку и орет на дурном английском:
— Ходи сюда, туземочка! Выпьем за голоса избирателей, ха-ха-ха!
Это явно мой герой, и я стремлюсь ему навстречу. Однако появляется целая толпа нкуенго и с воплями заталкивает меня назад в хижину, а потом что-то возбужденно объясняет «пришельцам».
Каждый день в 5 утра Абделе возникает на моем пороге с горшочком свежесваренного умрогхо. Пока я пью теплое, вываренное до состояния патоки пойло из высушенных на солнце стеблей молодой тыквы и ее незрелых семечек, Абделе приговаривает: «От такой еды глаз делается зорче, ум острее, тело стройнее, а кошелек толще». Наутро после неожиданной ночной встречи с соотечественниками моя компаньонка мрачно сообщает, что группе русских, живущей в соседнем поселении нкуенго, не видать теперь победы на выборах как своих ушей. Духи разозлятся, что клиенты нарушили все порядки: напились и показались в соседней деревне…
Затем часов до 4 дня я наблюдаю бесконечные племенные песни и пляски и, когда велят, даже принимаю в них участие. И только потом мне дают очередное «лакомство» — высушенные на солнце бычьи хвосты с добавлением нтсцофу — острейшего местного перца, который, как полагают нкуенго, дает энергию, необходимую для повышения по службе.
Как-то днем совсем близко к нашей деревне подходит слон — и мы все прячемся по хижинам. Это вовсе не такое безобидное животное, каким кажется в зоопарке. Слоник долго беснуется в окрестностях, после чего оказываются поваленными и расколотыми бивнями в щепки сразу несколько деревьев.
Ближе к ночи мы всем племенем сидим у костра, разведенного на центральной «площади», поем песни и пьем сакубона — это что-то сильно алкогольное. Наверное, поэтому по вечерам меня сильнее всего преследует ощущение нереальности происходящего. К концу «срока» я, судя по собственным шортам, действительно, здорово худею — но, как мне кажется, больше не от магии, а с голодухи.
Утром предпоследнего дня, сразу после тыквенного завтрака, Абделе ведет меня на площадку, куда четверо аборигенов притаскивают… целый ящик драгоценных украшений! Меня просят склониться над ним — и Абделе исполняет протяжную ритуальную песню, которая должна способствовать повышению моей зарплаты. То, что в ящике не бижутерия, видно невооруженным глазом — и я гадаю про себя, не имеют ли эти сокровища отношение к «De Beers», знаменитой ювелирной компании, контролирующей всю добычу алмазов на территории ЮАР. И вдруг получаю неожиданный ответ: все это подарки благодарных клиенток — преимущественно русских! Спросив разрешения, фотографируюсь на фоне этого богатства. Вообще, нкуенго позволяют снимать себя и даже с удовольствием позируют; единственное табу — отправление главного культа. В последнюю ночь, на которую запланирован основной ритуал обращения к духам по моему поводу, меня просят оставить камеру в хижине: духи не любят попыток их запечатлеть.
Днем несколько мужчин-нкуенго уезжают на грузовичке, принадлежащим племени, к океану — за акулой (чтобы акулы не подплывали к пляжам, вдоль всего побережья ЮАР расставлены специальные сети, что при определенной сноровке позволяет подплыть на лодке и извлечь из ловушки мертвого хищника). Акулий клык понадобится для обращения к Мами Вата — Духу Воды. Как поясняет мне Абделе, этот дух отвечает за здоровье и красоту тела. Еще для меня будут беспокоить двоих: Да и Хоуелоусу-Да — это так называемые радужные змеи, покровители творчества и разума. Ближе к ночи Абделе просит меня раздеться догола, выдает долгожданную набедренную повязку из пальмовых листьев и втирает в мой лоб какую-то вонючую прозрачную мазь.