– Поэтому ты вступилась за меня перед Хэй? Получить преимущество перед соплеменниками? – я опомнился и закончил: – Но это нормально, я и сам поступил бы так же.
Она молчала. Я слышал, как Амрона обошла меня и встала позади головы, зажурчала вода, она окунула свои руки в жидкость.
– Закрой глаза!
– Я и так ничего не вижу…
– Закрыл? – не дожидаясь ответа, Амрона сорвала нагревшуюся повязку и шмякнула на ее место холодную мокрую тряпку. Потом еще раз и еще.
– Ты что делаешь? – захрипел я.
– Быстрее выздоровеешь, такой способ лечения!
Ее задела моя догадка, и побои тряпкой – это еще мягкий способ наказания. Потом я остался один. По первым крикам птиц я понял, что наступает утро, которое я встречаю с тяжелой головой, с парализованными ногами и без всяких идей, что сказать охраннику. Тут еще Амрона задумала покушение на охранника… Ох, беда!
Глава 23
«Амрона проста, наивна, как видно, о смерти не беспокоится», – я чувствовал в своем теле неловкость, которой не знал раньше. Собственные движения были мне незнакомы: двигался несмело, как ни крутился, локти упирались в землю, плечи дергались, исчезла всякая гибкость. Я то привставал с земли, то ложился с закрытыми глазами, то старался заговорить, то стыдливо замолкал. Я вслух проклинал себя, плакал, жаловался на джунгли, просил прощения, несколько раз в отчаянии закрывал лоб ладонью и шептал: «Май, Май. Может, и вправду все получится? Может, убьют его?!»
Но что толку, через минуту возникнет другой охранник. Перестреляет всех, такая бесславная смерть и недостигнутая цель…
– Уничтожить охранника невозможно. Мои друзья говорили, в прежние годы было много попыток, неудачных попыток. Амрона, охранник – это часть джунглей, как твоей частью является рука или глаз… – Бог знает почему, мне было тяжело говорить.
– Представь, что Хэй отрезала тебе нос. Через минуту-другую нос у тебя заново отрастает, как хвост у ящерицы. Но ты помнишь, что вред тебе принесла Хэй. То же и здесь – один охранник умрет, но джунгли запомнят, мгновенно сгенерируют другого охранника, и новый будет коварнее предыдущего. Никогда окаянного так не победить!
– Ты говоришь, его вообще нельзя убить! Мы хотя бы попробуем…
– Неужели не пытались до этого? Наверное, немало близких тебе людей полегло.
– Мы ошибались, оружие было неподходящим, мы были не готовы – все это вместе. Сейчас наверняка получится!
– Если у тебя есть уважение ко мне, послушайся и не иди на охранника боем – мотылек на огонь.
– Прайд-Роял не место подчинения…
– Прайд-Роял такое же место, как и остальные, только со своими заскоками!
Амрона меня не понимала, что не удивительно для обитательницы страны гордецов, которые полагают, будто их клочок земли – пуп вселенной.
– Я не вижу твоих глаз, но готов поспорить, что они станут большими от удивления, когда ты узнаешь, что джунгли имеют конец. Есть выход…
Произошла пауза, потом дикарка заговорила с негодованием:
– Только почему-то смельчаки, пройдя много дней, возвращались, откуда начинали!
– Ты можешь выслушать, гордая самоуверенная особа? Есть сад! Слышала, прекрасный сад, не чета этим трущобам.
– М-м-м, что такое сад?
– Остров красоты. Самые лучшие цветы со здешних деревьев ничто по сравнению с красотой даже самого маленького ситуруса.
– Мой господин… – казалось, тема для Амроны была сложной и пугающей.
– Теперь вообрази, что цветов много, сотни, тысячи прекрасных цветов, ты ходишь от цветка к цветку, вдыхаешь необыкновенный аромат, и тебе не хочется уходить из этого сада. Ни за что не хочется!
– Мне всего милее Прайд-Роял! – буквально взмолилась дикарка.
– Ты так говоришь, потому что находишься внутри Прайд-Роял. Из твоей маленькой страны кажется, что эта земля лучше всех. Потом ты вспоминаешь про охранника и тут же сжимаешь кулаки; ни твое предубеждение о Прайд-Роял, ни желание истребить охранника – ни одно настроение не является окончательной правдой.
Я стал задыхаться:
– Тысяча пиратов, не хватает слов, я на нуле!
– Мой господин, мне надо идти. Вас он все равно найдет, а мы выждем подходящий момент. О, как мы заживем потом, мой господин, все будет по-другому!
– Сколько перевидал я гордецов на своем веку, но не слышал, чтобы они к кому-то обращались «мой господин». Почему вдруг я оказываюсь выше тебя? Почему не называть меня другом, приятелем, мужем, наконец?