– Ты трус! – не боялась меня здоровячка. – Нашел кого в заложники брать! И сгинешь на нашей земле, потому что трус; в эту сторону болота и плешивая земля, непослушная!
– Не надо мне… я и так получил под лопатку!
– Все едино сгинешь! Поезд будешь свой вспоминать, как райского посланника, и чем дальше, тем больнее. Ох, и незавидная для мужика смерть!
– Не надо, а! Что за пуля такая окаянная? Крови нет, но всю душу выжигает!
– Откуда у тебя душа, раб, – женщина повернулась ко мне полубоком и заслонила лицо, – при чем здесь вообще душа? Все в толк не возьму – зачем ты с поезда полез, ненормальный?!
– Иди, мисс, иди, – и вполголоса добавил, – другие разве не сходят?
– Нормальные люди туда в очередь стоят. Сходят… скажет тоже! Рос ты маменькиным сынком, да и терпеть не выучился. Неужели тебе красавицы там не нашлось? Пусть бы и жена капризная, так привыкнуть можно! Дитенка, поди, тебе выдали, что тебе еще надо? Для рабского племени этого выше крыши!
– Женщина, как тебя там…
– Беатрис!
– Вот, Беатрис. Больно мне, внутри все больно. Разве такое непонятно?!
– Будет хуже. Начал непослушание, забрался на поезд – так продолжай. Нет, он у нас умный, прыгать вздумал, исправляться решил! Теперь помучайся, тебя не жалко, нисколько не жалко. Глупых рабов и близко нельзя к поезду!
– Ты, Беатрис, как со мной разговариваешь?! Я тебя захватил, и если бы не боль, то не посмотрел бы, что ты слабого пола, – вернулась бы домой в синяках…
– Не смеши, – перебила она, – только твои глаза проклятые. Без них ты не страшен и мышам. Маменькин сынок, вот кто!
– А ну, пошла отсюда, – я чувствовал, что заливаюсь краской, – убирайся, не могу тебя видеть!
– Это как скажешь… – женщина проворно попятилась бочком и стала исчезать в джунглях.
– У, зараза! – я дышал тяжело и часто, и это возбуждение заглушало мою боль. Надо было посильнее злиться, поэмоциональнее. – Не-на-ви-жу, дура!
«Как лихо обхитрила?! Сначала вывела из себя, и теперь ее уже нет! Так и мужа своего в ежовых рукавицах держит… ах, зачем же я прыгал с поезда?! Моя супруга была куда деликатнее этой…»
Глава 38
Брел я, не замечая необычных деревьев, густых лиан и даже зверей, рыкающих и шипящих. По темноте, застывшей между ветвями, я стал догадываться, что скоро надо прятаться на ночь, а скрываться некуда. Если не соврала Беатрис, впереди болота, а это хуже всего. Назад тоже опасно. Жизнь, заметно потускневшая, – все равно жизнь, и надо найти смысл, найти, зачем прямо сейчас я живой: все потеряно, но я-то продолжаю дышать! Раньше хоть работа была, а теперь… вот я аристократ недоделанный! Ни титула, ни семьи, ни работы, даже инструменты пропали.
Я прильнул спиной к дереву и стал медленно сползать вниз, пока не сел на термитник или что-то подобное. Насекомые облепили ноги за несколько секунд и стали прорываться выше. Я же настолько застрял в исступлении, что ни желания, ни сил сгонять тварей не оказалось. Надо отдать им должное – далеко не все кусались. А те, кто отважились, сослужили мне пользу. Пулевое ранение словно нейтрализовалось частыми покалываниями в ногах и руках. Когда укольчиков стало много, я сполз с того места и ощупал ноги – они онемели и не двигались, а та, что была раньше повреждена, в тусклом рассеянном свете казалась синей и каменной на ощупь.
«Помру здесь, на болотах, – охранник и не сыщет. Он, наверное, на холодный мозг не реагирует. Вот бы в поезд сейчас – вино, компания, Стив – подлец, а все равно человек интеллигентный». Меня бросало в жар, потом бил озноб.
В ум возвращались мысли про характер Беатрис: как винодел с ней уживается, надо же?! Наверное, страдает, бедняга, вот даже искать нас не пошел.
Продолжая дрожать, я повернулся и запел песенку про жену-неумеху – куплет, знакомый с детства. Напевая дрожащим голосом, я начал крутиться со спины на бок, потом перевернулся на другой и вдруг увидел цветок. Готов клясться, я не видел, чтобы цветы росли так – просто из земли на ровной травке! Давно, кажется, на «Джелоси Маунтейн», я встречал что-то похожее. Среди зеленого бурелома и неразберихи – аккуратная полянка, цветочек!
Оттого, что смеркалось, я залюбовался нежным цветком, и он слабо засветился, по-настоящему. Вид нежно-голубого чуда отогнал мысли о боли, и я стал плавно погружаться в отстраненное состояние – не сон, не явь! Мысленному взору предстал образ сада, открывающийся с высоты. Нос снова почувствовал тонкие запахи, и я весь перенесся туда; замерцал свет, защебетали птички.
Аромат усиливался, и я вдыхал словно не воздух, а чистый нектар. Стебли кружились перед глазами, а иные гладили кожу лица, щекотали ресницы. Из узоров, выложенных творцом этой красоты, я мысленно достраивал замки, ворота и своды, воображал высокие зеркала и бассейны с лазурной водой. Тени стебельков шептали загадки, которые хотелось держать нераскрытыми. Пестики иных цветков, покрытые ворсинками, будто пухом, в воображении вырастали в страну летящих прозрачных одуванчиков.