Едва я увидел эту картину, мои мозги защелкали быстрее прежнего. Чик-чик-чик! – работал мой разум, пока соседи не принялись колотить в стену. «Иди… через… однажды в парке… китиха…» И в конце концов меня шарахнуло, словно на голову обрушилась тонна вечно любимых кирпичей: «Иди через парк к киту».
Теперь я все понял! (Правда, мне по-прежнему казалось, что «ЧЕтверка», превратившаяся в «ЧЕрез», – это некоторая натяжка.)
В любом случае, сейчас, как и тогда, был только один «голубой кит», к которому можно было «гоу-гоу», то есть «идти-идти» «через парк», и был это двадцатипятиметровый левиафан, подвешенный к потолку Зала семьи Милстейн («Жизнь океана») в Музее естественной истории, что на углу Восемьдесят первой и Западной улицы Центрального парка.
Мой разум стрекотал так громко, что едва не лопались барабанные перепонки. Така-така-така-так, и так далее. Почему же следственная бригада в 1882 году не пришла к тому же умозаключению? Впрочем, я и сам точно знал, почему, не так ли?
(Это я к вам обращаюсь: «Не так ли?» Ладно, проехали. Чтобы я еще раз обратился к вам с вопросом? Да никогда!)
А все потому, что их слишком занимали ухаживания, похищения и арестовывания друг друга. Они не могли осознать, что происходит на самом деле. Вот почему! (Так мне думается.)
Я спрятал завистливое негодование (вкупе с уважением к Венделлу и его новой пылкой подружке) в шкатулку из поддельного оникса в моей перегруженной башке и торопливо принялся укладывать рюкзак, сунув туда фотоаппарат, ноутбук, средство для упышнения волос, свое резюме, фотографии и перцовую приправу в аэрозольном баллончике (на случай, если я решу подкрепиться безвкусной едой в музейной кафешке; понятия не имею, почему они сами никак не разживутся такой перечно-соленой приправой). В целях безопасности я прицепил к плащу личный жетон с указанием имени, группы крови и телефона, по которому следует позвонить, если я потеряюсь, – в моем случае это был номер мамаши Венделла, поскольку мои собственные родители в присутствии посторонних всегда делают вид, что впервые меня видят (по словам моего папочки, исключительно из налоговых соображений). А затем я отправился приятно провести день в музее.
Я также прихватил выцветший дагерротип, который выпал из дневника Спенсера. Если б я только знал, сколько неприятностей принесет мне эта штуковина, то с удовольствием оставил бы ее, а то и вообще разорвал, сжег и спустил в унитаз.
К десяти часам театр «Лицей» был уже набит битком. Все ждали выступления Гудини. Калеб вынужден был пристроиться возле обнаженной бронзовой статуи, изображавшей какого-то древнего грека, чей сморщенный выпирающий элемент маячил аккурат на уровне глаз Спенсера.
Тем временем Гудини, невысокий мускулистый человек с пронзительным голосом, исполнял на подмостках свой знаменитый номер – освобождение из бочки с простоквашей. Он проделывал этот трюк уже сотни раз без всяких затруднений, но сегодня все шло наперекосяк. Гудини больше двадцати минут просидел в небольшом запертом бидоне, полном густого кислого молока, и публика начала беспокоиться. Оркестр наяривал какую-то импровизацию. Тем временем Бесс, очаровательная ассистентка иллюзиониста, мило улыбаясь, расхаживала взад-вперед перед этим бидоном, который неистово содрогался в ответ на отчаянные попытки Гудини оттуда выбраться.
Бесс посмотрела на часы и, решив, что все это продолжается уже достаточно долго, подала сигнал оркестру, чтобы тот перешел к финальному крещендо. Она отперла и откинула крышку бидона. В то же мгновение фонтан вонючего непастеризованного молока окатил ее и залил всю сцену. В кисломолочном потоке возник сгусток плоти, сотрясавшийся от икоты. Гудини все еще был скован цепями от шеи до лодыжек. Он пытался самостоятельно подняться на четвереньки, срыгивая свернувшееся молоко к явному отвращению изумленной публики. Его жизнерадостная ассистентка призывала аудиторию подбодрить иллюзиониста аплодисментами и, несмотря на некоторое замешательство зрителей, ей это удалось.
– Что, черт побери, вы тут со мной вытворяете? – брызгая простоквашей, пропищал он.
– Это тебе за прошлую ночь, – сказала Бесс, не меняя своей замороженной улыбки и продолжая фланировать перед иллюзионистом, который никак не мог отплеваться.
– Я говорил тебе, что не виноват… Это все мой толстожопый братец!