Гудини отступил от камеры и снова превратился в невозмутимого шоумена.
– А теперь, дамы и господа… о, простите, я имел в виду, господа и господа… если позволите, я представлю вам свой первый магический трюк. Бесс?
Помощница Гудини подняла плакат с надписью «Великий Вышивальщик». Узники захлопали.
– Если он пришел, чтобы вытащить меня отсюда, почему бы так и не сделать? – прошептал Калеб ассистентке через решетку.
– Это единственный способ, который ему знаком. Гудини не умеет работать без публики.
Калеб изумленно уставился на Бесс.
– Да знаю, знаю, можете не говорить, полное сумасшествие! Видели бы вы, каков этот парень в сексе. Извините, но вам придется дождаться грандиозного финала.
Гудини сделал большой глоток воды и прочистил глотку.
– Бесс, могу я получить иголку, нитку, кусок ткани и какую-нибудь набивку, если не трудно?
Она подала требуемое, и фокусник медленно, один за другим проглотил все полученные предметы, шутовски кривляясь и показывая, каков на вкус каждый из них. Затем скорчился в рвотных позывах – столь неистовых, что даже Калеб начал за него беспокоиться. А через десять секунд Гудини изверг из себя небольшую подушечку, на лицевой стороне которой красовался искусно вышитый портрет молодого начальника полиции.
Толпа заключенных пришла в неистовство и принялась колотить жестяными кружками по прутьям. Гудини поклонился.
– Это позволит слегка приукрасить ваш летний домик, начальник! – сказал он, сверкнув ослепительной белозубой улыбкой, и швырнул подушку сквозь решетку Калебу.
– Да, потрясающе, но…
– А теперь мне потребуется доброволец.
Гудини подошел к соседней с Калебом камере, положил руки на висячий замок и без какого бы то ни было усилия отпер дверь. Сбитый с толку подпольный гинеколог, волоча ноги, выбрался наружу.
– Эй, я здесь! Откройте мою камеру! – жалобно вскричал Спенсер. – Мне же надо людей спасать!
– Спокойствие, только спокойствие, дорогой начальник. Я как раз собираюсь вами заняться. А теперь, сэр, будьте так любезны затянуть на мне смирительную рубашку, как то положено делать со всеми сумасшедшими.
Узник выполнил просьбу атлетически сложенного мага.
– Теперь, пожалуйста, не откажите в любезности, прикуйте мои лодыжки к цепи, которую мы видите вон там, на полу.
Узник снова послушно подчинился.
– Да быстрее же, быстрее, – простонал Калеб.
– Друзья мои, вам выпала удача стать свидетелями того, что не происходило еще нигде и никогда, – увидеть соединение двух моих самых знаменитых и рискованных трюков: «Освобождения из Оков» и «Превращения».
Калеб вяло похлопал.
– Ладно, ладно, браво. Вы сбежите из смирительной рубашки… Замечательно. Но пожалуйста, я вас умоляю… На карту поставлены человеческие жизни.
Бесс принялась что есть сил тянуть за веревку, и чародей медленно вознесся в воздух. Метрах в шести от пола он остановился, вися вниз головой в центре тюремного блока.
Подневольная публика свистела и топала ногами.
Гудини извивался и корчился, скручивая свое жилистое тело в изнурительной схватке с тугой смирительной рубашкой, как вдруг…
Пуфф!
Облако дыма – и он исчез.
– Боже, как он это сделал?
– Куда он делся, бог мой?
– Господи, что произошло?
– О господи, у меня, должно быть, видения!
– Господь всемогущий, может, Гудини и есть наш всемогущий Господь собственной персоной? – и так далее и тому подобное.
Пуфф!
Маг появился снова – уже на полу перед камерой Калеба, все еще сражаясь с удушающими путами смирительной рубашки.
– Возможно, на сей раз мне не совладать с этой чертовой штуковиной, начальничек, – сказал Гудини.
Однако прежде чем Калеб успел ответить…
Пуфф!
Гудини снова дематериализовался. Затем…
Пуфф!
Он вернулся! На этот раз голова его торчала из дренажного отверстия в камере Спенсера.
– Да бросьте вы эту смирительную рубашку! Как мне, черт возьми, отсюда выбраться?
Пуфф!
Еще одно облако дыма, и новые возгласы: «Куда он делся?», «Где он?», «Что же?», «Где же?», «Когда же?».
– Вон он! – завопил кто-то из узников, и все посмотрели вверх, где теперь уже Калеб висел в смирительной рубашке в шести метрах от пола. А потом…
Пуфф!
Калеб снова очутился в своей камере.
– Покупаешь их пачками или скручиваешь сам, начальник?
Гудини, в шелковом смокинге и широком галстуке, невозмутимо восседал по-турецки на столе в камере Спенсера и с любопытством разглядывал папиросу.