Мы прошли через район красных фонарей, и через район очень красных фонарей, и через район, в котором всем всё до фонаря (он еще называется округ Колумбия), прежде чем добрались до Геральд-сквер, где незнакомец поддернул штаны и медленно побрел через навозное море. Скрепя сердце, я сделал то же самое.
На другой стороне площади он резко свернул налево. Так мы попали в темный пустынный проулок на Двадцать первой между Седьмой и Восьмой авеню. Я сразу понял, где мы – это были излюбленные охотничьи угодья Крушителя. «Настоящая Пицца Рэя» была всего в квартале отсюда.
Ноги человека в цилиндре размеренно шаркали по мокрому булыжнику, в то время как мои шаги прерывались, словно у одноногого калеки (я ведь потерял правый ботинок, помните?). Иногда он останавливался и озирался, будто догадывался о слежке, и мне приходилось нырять в дверной проем, или мусорную кучу, или сточную канаву, чтобы не быть обнаруженным.
Метрах в шести от конца квартала из переулка вышла потрепанная нетрезвая проститутка и прямо рухнула в объятия человека в цилиндре. Я остановился и присел, заняв наблюдательную позицию за мусорным баком.
– Пардон, сэр, не заметила вас! – прочирикала женщина и рыгнула. – Как насчет отсосать по-быстрому?
– Что? – недоверчиво спросил мужчина.
– Извини, командир, девушки на улице теперь только так и выражаются. Я в смысле, не желаете ли, чтобы я исполнила вальсок на вашей старой волынке?
– А, теперь понимаю, – сказал человек в цилиндре. – «Отсосать» звучит как-то… нескромно.
Времена, как и линия горизонта в великом городе, определенно менялись, и в анналы истории войдет, что в 10.45 вечера 26 августа 1882 года мерзкое слово «отсосать» было впервые использовано в разговорной практике Нью-Йорка (увы и ах, поскольку я искренне надеялся внедрить его сам). С этого момента и проституция, и семейная жизнь, и щенячья подростковая любовь уже никогда не будут прежними.
– Так что скажете? Всего-то полпенни или два.
– Это очень любезно с вашей стороны, – сказал странный человек. – Однако я не привык к подобному великодушию. Видите ли, я и сам не особенно добр.
Я выпрямился. Я знал, что должно было произойти, и знал, что должен это предотвратить. В то же время меня парализовал инстинкт, присущий всем родившимся в Нью-Йорке, – не вмешиваться.
– О, – хихикнула шлюха, поигрывая пуговицами сюртука незнакомца и норовя прильнуть к его груди. – Так, значит, ты озорник?
– Не то чтобы, дорогуша. Скорее весельчак.
Я медленно приближался, шепча: «Нет, нет, не делай этого! Нет, нет! Бегите, леди, бегите!»
– И что мы теперь будем делать? – спросил мужчина.
– Все, что тебе заблагорассудится, дружок, – сказала поддатая шлюха, сворачивая голову бутылке с ромом и надолго прилипая к горлышку.
Я ускорил шаг. «Нет, нет, нет! Хватит так хватит…»
– Я хочу дать тебе кое-что. Это нечто такое, без чего я никогда не выхожу из дома, – сказал человек и медленно полез в свою сумку.
А потом…
Я бросился бежать со всех ног, однако недооценил, насколько далеко от них я был. Я не успею!
…а потом…
…а потом незнакомец вытащил музыкальную шкатулку и подал ее проститутке.
Не добежав каких-то десяти ярдов, я замер, а затем рухнул ничком на мостовую.
– Эта штука мне больше не нужна, – сказал он. – Пусть она останется у тебя. Хотелось бы совершить хоть одно доброе дело, прежде чем я покину этот нечестивый мир.
Мужчина приподнял цилиндр.
– Доброй вам ночи, сударыня, – сказал он и продолжил свой путь.
«Что произошло? Никакого головокрушения? Никакого смертоубийства? Никакой кишкографии?» (Почему я чувствовал себя слегка разочарованным? Фу, как гадко!)
– Эй, гляди-ка, что мне подарил этот добрый сударь. Она еще и работает! Я смогу выручить за нее пятьдесят монет, – прокудахтала осчастливленная шлюха, когда я поравнялся с ней. – Ух, а ты на него здорово похож! Ты ему, что ли, брат?
Я не ответил. Вспоминая череду совершенных убийств, я думал о Беззубой Старушке Салли Дженкинс и других жертвах Крушителя, который по какой-то неизвестной причине – возможно, в приступе угрызений совести или просто от скуки – отпустил свою последнюю жертву.