-нибудь нужные слова? ― Ах да… ― молодой человек хлопнул себя по лбу. ― Знамя Костюшко, ― чётко произнёс он, выжидающе глядя на привратника. ― Шпага Домбровского, ― последовал ответ и бородач отступил в сторону. ― Проходите, пан Адам. Вас уже ждут. ― В дрожащем свете канделябра вошедший выглядел совсем ещё юношей. Среднего роста, с ещё по-детски румяными щеками и длинными ресницами он как-то сразу располагал к себе, а его ясные голубые глаза говорили о искренности и честности. Переступив порог он с удивлением оглядел убогую обстановку. Продавленные, скрипучие половицы, обшарпанные стены с ободранными обоями и почти никакой мебели. Всё здесь говорило о заброшенности и запустении. ― Прошу следовать за мной, господин. Вас с нетерпением ожидают друзья, ― повторил мужчина и двинулся вперёд подсвечивая себе путь канделябром. Поднявшись по лестнице, а затем миновав пару столь же убогих и запущенных комнат они оказались в более обширном и лучше освещённом зале. Впрочем, жилым помещением его тоже назвать было трудно. Всё та же пустота и скопившаяся по углам пыль. Из мебели здесь был только большой, длинный стол на котором стояло несколько подсвечников да с десяток расставленных то тут, то там потрёпанных и продавленных стульев. За столом сидело и увлечённо играло в карты трое облачённых в офицерские мундиры мужчин. Они были слегка выпивши и явно находились в возбуждённом состоянии. Возможно тут не обошлось и без кокаина. ― Слава Отчизне! ― входя в зал произнёс пан Адам. ― Все трое офицеров немедленно поднялись ему навстречу и почти в один голос ответили: ― Жизнь и кровь за возрождение Польши! ― После чего все четверо обнялись. При этом на лице юноши промелькнуло нечто напоминающее отвращение. ― Ну наконец-то, мой юный друг! А то мы уже думали, что вы не придёте, ― широко улыбнулся черноволосый, кудрявый офицер с эполетами капитана польской повстанческой армии. ― Надеюсь вы не привели за собой хвост? Вы кому-нибудь сообщали о том куда направляетесь? ― Конечно нет, пан Тадеуш. Меня никто не видел и о своём визите сюда я не сообщал ни единой живой душе. ― При его словах офицеры мельком переглянулись и капитан удовлетворённо кивнул. ― Однако, господа, к чему такая конспирация? Почему вы назначили встречу в столь позднее время, да ещё и в этой убогой лачуге? Почему мне надо было по пути сюда несколько раз менять извозчиков? И потом… Я думал, что нас будет намного больше. ― Ну, я полагаю, остальные к нам присоединятся несколько позже, ― ответил пан Тадеуш. ― Возможно. Что же касается конспирации, то она в нашем деле никогда не бывает излишней. ― Так это ради неё вы все обрядились в наши повстанческие мундиры? ― насмешливо спросил юноша. ― А вдруг кто-нибудь увидит и донесёт? ― Мы так оделись согласно торжественному моменту, мой юный друг, ― хищно улыбнулся капитан, сверкнув ровными белыми зубами. ― Сегодня ночью в истории нашего движения должно произойти весьма знаменательное событие. ― Вы шутите, капитан Модзелевский? Что может произойти нынешней ночью? ― устало отмахнулся молодой пан Адам. ― Возможно, нечто великое. То, что весьма неожиданным образом сможет изменить весь ход борьбы за свободу нашего многострадального отечества. И вам, пан подпоручик Адам Болеслав Загорский, в этом предприятии будет уготовлена совершенно особая роль. ― Да, совершенно особая, ― рассмеялся круглолицый и красноносый офицер с маленькими и какими-то гаденькими усиками. ― О чём вы, Числинский? К чему все эти высокопарные слова? Мне надоели ваши загадки, господа, и вообще я явился сюда только для одной единственной цели. ― И какой же, если не секрет? ― приподнял бровь круглолицый. ― Объявить, что ухожу от вас, ― твёрдо произнёс молодой человек. ― Я покидаю вашу партию и моё решение окончательное. ― Что-что? ─ после некого замешательства пронеслось между захмелевшими офицерами. ─ Это как же вас прикажете понимать, подпоручик? ―зашипел Числинский. ― Вы белены объелись или забыли, как мы поступаем с предателями? А может вы просто струсили? ― Перестаньте нести вздор! ― хлопнул ладонью о стол пан Адам. ― Я потомственный шляхтич, чьи предки более пятисот лет служили польской короне. До самого расчленения нашей несчастной страны. На начало Январского восстания мне было всего шестнадцать, но я не колеблясь встал под знамёна Мариана Лангевича! Сам полковник Цихорский наградил меня почётным оружием. Я был и при Венгрове, и под Сташувом, а при Гроховиско даже получил ранение в голову. Так что не вам, человеку сомнительного происхождения и ещё более сомнительных достоинств упрекать меня в трусости! Что-то я не видел вас ни в одном из этих сражений! Ах да, вы же воевали в партии Ёзёранского! ― тон которым разговаривал молодой человек принял откровенно насмешливый и даже издевательский характер. ― Только вот же беда, поручик Числинский, там тоже вас никто не помнит! Зато вы засветились среди жандармов-вешателей Альбина Тельшевского и Нарбута. Ведь, что ни говори но вешать польских крестьян отказывавшихся примкнуть к восстанию конечно куда безопаснее чем сражаться с русскими солдатами. ― Что ты себе позволяешь, щенок! ― словно раненый бык взревел Числинский, а его и без того красное лицо приобрело исключительно опасный для здоровья кирпичный цвет. ― Спокойно, господа! ― поспешно вмешался капитан Модзелевский. ― Мы собрались здесь не для того чтобы устраивать свары друг с другом. Успокойтесь, пан Адам, поручик просто хотел вам напомнить, что вступая в нашу организацию вы давали клятву и брали на себя определённые обязательства. Так отчего вы приняли такое решение? Разочаровались в нашем деле? ― Конечно нет, пан капитан, ― голубые глаза молодого человека блеснули яростью. ― Я навсегда останусь предан нашему освободительному движению и никогда никого не придам. Ни какие пытки или казни не заставят меня изменить своим принципам. Но я разочаровался в вас, пан Тадеуш. ― Вот как? ― правая щека кудрявого капитана дёрнулась от нервного тика. ― И отчего же, позвольте полюбопытствовать? ― Мне претят ваши методы, капитан. Они ничем не отличаются от обычного бандитизма. А ведь в светлом деле борьбы за освобождение Отчизны и восстановления нашей государственности не может быть места неприкрытой уголовщине. ― Что вы имеете в виду, подпоручик?! Потрудитесь немедленно объясниться! ― Я говорю о подлом шантаже, угрозах и обирательстве торговцев. Ведь именно так вы намерены добывать деньги для своей организации. Вы похитили сына банкира Куновского и держали его взаперти пока отец не выложил вам крупную сумму. Тоже самое вы проделали и с тринадцатилетним сыном ювелира Аарона Мейера, а также десятилетним племянником банкира Франца Вольфа. И я не уверен, что полученные вами деньги дошли до кассы нашей партии. Вы даже опустились до элементарного шулерства. Посещая различные аристократические клубы вы обыгрываете в карты богатых простаков. Это недопустимо для нашего святого дела. ― Вы рассуждаете как малый ребёнок, ― внезапно подал голос молчавший до этого ещё один офицер. Выпив явно больше своих товарищей, он сидел в расстёгнутом мундире и потрясал указательным пальцем. ― Ни одно великое дело не совершают в белых перчатках. Конечно, в том случае если хотят довести его до победного конца. А если торгаши не спешат присоединиться к нашей борьбе и подвергать свою бесценную жизнь опасности, то пусть платят. Всё справедливо. ― Вот и вы, Трынкевич, рассуждаете как обыкновенный бандит, ― ответил пан Адам. ― Если что и губит великие замыслы, то именно преступные методы их исполнения. Полковник Ружинский, чья очень странная гибель поставила во главе вашей партии пана Модзелевского тоже не был образцом рыцарства. Но он хотя бы помнил о дворянской чести! Понимал где проходит граница между вооружённой борьбой и прямым бандитизмом. ― Что за нелепые намёки, подпоручик, ― щека Модзелевского задёргалась ещё сильнее. ― Что вы там сказали о странной гибели полковника. ― Только то, что она мне кажется очень странной. Да и не только мне. И если Ружинский действительно пал от пуль жандармов, то дальнейшие их действия совершенно не объяснимы. Сказать что-нибудь большее мне не позволяет отсутствие фактов, но в любом случае, капитан; если я готов был подчиняться п