вашу милость не видел. Ни хорунжий Полонский с поручиком Ковальским, ни майор Шиманский с капитаном Курцевичем. А капитан Станислав Вержбинский само собой ничего уже рассказать не сможет. Похоже, что там вас и вовсе не было. Точнее, вы удалились перед самым началом сражения и благополучно перешли австрийскую границу. Конечно вы всё сделали под весьма благовидным предлогом. ― Да как вы смеете… Вы… безусый щенок, ― казалось, глаза капитана были готовы вот-вот выскочить из орбит. ― Смею, пан капитан, смею! Потому, как на самом деле вы всегда предпочитали проливать исключительно чужую кровь нежели свою. Во многих губерниях Царства Польского крестьяне ещё долго будут пугать детей вашим именем. Такую вот славу вы после себя оставили. Именно вы вместе с Тельшевским, Нарбутом и ксендзом Моравским возглавляли отряды так называемых жандармов-вешателей, а Числинский был тогда вашей правой рукой. Видимо, в память о былых преступлениях, он и сейчас служит вам как верный пёс. ― Мерзавец! Ты мне за это ответишь! ― выкрикнул Числинский но пан Адам не обратил на него никакого внимания. ― И вот на этом поприще вы действительно прославились. Ещё как прославились пан капитан! Вернее сказать ― пан каратель! Вешали простых крестьян! Самых обычных польских крестьян по малейшему подозрению в сотрудничестве с русскими властями. ― Это были предатели, подпоручик. В то время как мы сражались за свободу Польши, они, сами будучи поляками служили московитам, ― уже спокойным и несколько усталым тоном ответил Модзелевский. ― Пусть так, но в любом случае я порываю с вами, господа. Мне казалось, что я должен уведомить вас о своём решении, но теперь не вижу смысла здесь оставаться. ― Ну… если это у тебя получится, щенок, ― медленно поднимаясь из-за стола прошипел Числинский. ― Разве ты забыл о том, что случается с предателями?! ― Не советую, ― гордо ответил молодой человек выхватывая откуда-то из под плаща револьвер. ― Может быть я и безусый мальчишка, но отнюдь не дурак. Мне было прекрасно известно к кому я отправляюсь на встречу. Вот и подстраховался. Так… на всякий случай. ― Даже так? ― приподнял свои густые брови пан Тадеуш. ― Значит теперь вы смотрите на нас как на врагов? А ведь мы вам доверяли. ― Мне прекрасно известна цена вашего доверия, господа. ― Мы вам доверяли… ― разочарованным тоном с горечью в голосе повторил капитан. ― И поэтому даже не подумали обыскать при входе. Так кто же из нас чудовище. Мы ― всеми возможными средствами борющиеся за возрождение Отчизны, или вы, так подло предавшие наше доверие? ― Ровный и холодный тон которым всё это было сказано казалось возымел действие. Юноша заметно покраснел и убрал револьвер. ― Но… как бы там ни было, господа, это ничего не меняет. Я всё сказал и намерен покинуть вас. Прощайте… ― Молодой человек по-военному щёлкнув каблуками повернулся и решительно направился к выходу из комнаты. ― Подождите, пан Адам, ― догнал его голос капитана. ― Прежде чем вы окончательно нас покинете я бы хотел показать вам нечто интересное. Это не займёт много времени. ― О чём вы, пан капитан, ― без всякого интереса спросил Загорский. ― Что бы вы мне сейчас не показали, моё решение останется неизменным. ― Как знать, как знать. Возможно вы ещё передумаете, ведь мой замысел сможет очень сильно помочь нашему общему святому делу. ― Сделав приглашающий жест капитан двинулся к противоположенному концу зала. Там, укрытое простынёй что-то лежало прямо на запылённом полу. ― Что это? Надеюсь не чей-то труп? ― усмехнулся пан Адам. ― Нет, ― густым утробным смехом ответил ему Модзелевский. ― Хотя труп бы нам тоже не помешал. ― резким и немного театральным жестом он сорвал простыню. ― О Боже! ― невольно отшатнулся юноша и обернул к пану Тадеушу своё разъярённое лицо. ― Вы что, решили надо мной посмеяться, капитан? Похоже, вы совсем обезумели! ― На кое-как подметённом, рассохшемся паркете была мелом начертана пентаграмма вокруг которой стояли чёрные свечи. Также повсюду были нанесены какие-то колдовские символы и знаки то ли арабского, то ли еврейского алфавита. А посреди всей этой магической атрибутики, прямо в центре пентаграммы лежал пожелтевший человеческий череп. Очень необычный, надо сказать, череп. Два небольших нароста над лобной костью очень напоминали рожки, а невесть как сохранившиеся в идеальном состоянии длинные и острые зубы придавали мёртвой голове совершенно ужасающий вид. ― Какая отвратительная мерзость! ― содрогнулся молодой пан Зпгорский. ― Значит, всё это правда и вы, капитан, увлекаетесь чёрной магией! Да вы законченный безумец и ваше место в сумасшедшем доме! Неужели, намереваетесь сейчас вызвать Дьявола?! И где только вы нашли такой ужасный череп? ― Это череп моего далёкого предка Балтазара Симона Боруты. Великого воина Речи Посполитой, чей победоносный меч не раз орошался кровью московитских варваров. А также он был не менее великим учёным, поэтом и философом. Теперь его череп послужит нам. ― И вы верите в этот мистический бред? Как, скажите на милость, мёртвые кости вашего предка помогут нашему делу? В любом случае я не намерен участвовать в ваших сатанинских игрищах. Я ухожу, и надеюсь, что мы с вами больше никогда не увидимся. ― И тем не менее вы нам поможете, ― равнодушно произнёс пан Тадеуш. ― Никогда! А теперь отойдите в сторону и дайте пройти! ― Юноша оттолкнул удерживающего его руку капитана, но в то же мгновение железный кулак Трынкевича обрушился ему на голову. Молодой мужчина охнул и зашатавшись рухнул на пол. Впрочем, не таким уж и железным был кулак пьяного громилы. Мерзко улыбаясь он посмотрел на свою ладонь на которой матово поблёскивал свинцовый кастет. ― Мерзкий, наглый щенок! ― процедил сквозь зубы Числинский пнув ногой безвольно лежавшее тело. ― Давно хотел с ним поквитаться! Но почему, капитан, вы тянули так долго? Ведь по поводу него мы уже всё решили. К чему вся эта трепатня? ― Не забывайте о субординации, поручик Числинский, ― недовольно бросил капитан. ― Необходимо было выяснить, что ему известно о наших делах. Оказалось много. ― Много, но бездоказательно, ― отмахнулся поручик. ― Всё равно он не пошёл бы в полицию. ― Этот мальчишка так ничего и не понял, ― тряхнув своей кудрявой головой хищно оскалил зубы Модзелевский. ― Кроме шляхетского гонора и гипертрофированных представлений о дворянской чести он к своим двадцати двум годам так ничего и не уяснил. Не понял, что подлинно великие дела могут творить только по-настоящему великие люди. А великие люди всегда стоят выше законов, совести, морали, правил чести и прочих изобретённых примитивными людишками иллюзорных понятий. Они лишь вяжут руки героям и не дают им действовать во весь размах. Великий человек должен быть абсолютно свободен от этих бессмысленных пут и никому не подотчётен в своих поступках. Он не подчиняется законам, а сам диктует законы. Побеждает не более сильный, и даже не более умный, а тот, кто сможет перешагнуть через придуманные людишками нравственные границы. Побеждает более подлый, раз вам так понятнее. И если для великого дела нужно заставить толстосумов раскошелиться, то так тому и быть. А если для этого придётся хорошенько припугнуть несговорчивых, то почему бы не похитить пару-тройку их детишек или не прирезать полоумного жидёнка? Следующие толстосумы сразу станут куда покладистей. Однако наш молодой идеалист всё же сослужит нам немалую службу, ― снова улыбнулся капитан обнажив крупные белые зубы. В этот момент его дьявольская улыбка очень напоминала оскал лежавшего в центре пентаграммы рогатого черепа. ― Кажется Джефферсон когда-то сказал, что дерево свободы необходимо время от времени окроплять кровью патриотов1. Так наш молодой друг как раз и есть тот самый настоящий патриот. * * * Когда молодой подпоручик Адам Болеслав Загорский очнулся, то понял, что всё обстоит очень плохо. Его сильно тошнило, жутко болела голова, а главное он оказался крепко связанным по рукам и ногам. Он лежал на полу, а вокруг разворачивалась какая-то дьявольская мистерия. Скалился ужасный рогатый череп, горели расставленные по линиям пентаграммы чёрные свечи и среди всего этого мистического безумия бесновался пан Тадеуш. Накинув поверх мундира потрёпанный лиловый плащ, он стоял над связанным юношей и зачитывал какое-то заклинание на лат