А посему нет ничего удивительного в том, что возле нее притормозил «мерседес», покатил рядом со скоростью пешехода, и сквозь опустившееся стекло с ней заговорили двое молодых кавказцев:
– Эй, Наташа! Падажди! Сто баксов хочешь палучить? Что малчишь? Мало?
Зара шла молча, не глядя на них.
Но они не отставали.
– Харашо, за такие ноги двести палучишш! Двести баксов дадим! Иди сюда!
Тут Зара не выдержала, повернулась и на чистом чеченском языке обложила их самыми грязными проклятиями:
– Сволочи! Варраш! В горах ваши братья за родину погибают! А вы… Чтоб вы сдохли! Чтобы русские вас перерезали тут до одного! Я постараюсь!
Но кавказцы уже не слышали ее проклятий – «мерседес» сорвался с места и трусливо умчался прочь.
В мечети на Большой Татарской Зара появилась в неурочное время между утренним и дневным намазами. Но муэдзин, помощник муллы, разрешил ей подождать дневную молитву и отвел на женскую половину мечети. По дороге начал расспрашивать: откуда она, как зовут, когда приехала?
Здесь, в мечети, Заре не хотелось врать, поэтому она отвечала односложно и уклончиво: приехала в гости к дяде, собирается поступать в институт, но еще не выбрала в какой. Однако имени этого «дяди» не назвала, и каких-то родственников, которых может знать муэдзин, тоже. Старик не настаивал, а предложил Заре работу – у него восемь точек на рынке, ему нужны продавщицы. Зара с презрением отвергла это предложение…
Чуть погодя в мечеть стали собираться верующие – правда, совсем немного, а женщин и вообще всего несколько.
Во время молитвы муэдзин, мулла и староста общины одобрительно смотрели, как молилась Зара – истово, с каким-то исступлением.
А когда она ушла, посетовали: такая молодая и красивая девушка и так странно себя ведет – от работы отказалась, сказала, что у нее тут дядя, а кто именно – скрыла. Странная молодежь пошла, скрытная…
Между тем Зара, очистившись молитвой, совсем другой, легкой походкой вышла из мечети и пошла к метро. Да, теперь ей все удастся!
Она достала «Вокмэн», вставила в ухо крохотный наушник и включила кассету. Это, конечно, были песни «певца шахидизма» Тимура Муцараева.
Примеряя свой шаг к ритму песни, Зара решительно шагала по Пятницкой к метро.
Да, теперь у нее все получится! И не важно, что клеммы взрывателя отсырели, попав под дождь, – она их сама починит, ее научили в горах, как это делать…
А в мечети на Большой Татарской муэдзин, оставшись один, набрал номер на своем мобильном.
– Алло. Это Залихан с Большой Татарской. Давно не виделись. Хорошо, в чайхане…
В вагоне метро Зара стояла у карты, смотрела, как от «Новокузнецкой» доехать до «Курской». Затем стала рассматривать пассажиров. Эти дети… Эти пожилые женщины с венозными ногами – точно такими, как у женщин в ее селе…
Странно, но эти люди уже не вызывали в ней прежней ненависти.
Вот одна, пожилая, полная, крашенная пергидролем, одетая в дешевую юбку, стоптанные туфли и нелепый жакет, достала из хозяйственной сумки пудреницу и помаду и, глядясь в эту пудреницу, жирно красит губы. Ей-богу, это смешно…
Вот парочка молодоженов выясняют отношения, она требовательно спрашивает: «А кто влез в мою душу? Нет, я тебя спрашиваю: кто влез в мою душу?»
Вот ребенок с воздушным шаром…
И старушка нищенка идет по вагону:
– Люди добрые! Я вас прошу ради Христа! У меня сын погибши в Чечне, помогите внучков прокормить, двое их, а то мать от горя руки на себя наложила. И я с ними осталась. Ради Христа!..
Остановка.
В потоке пассажиров Зара пошла по переходу от «Павелецкой-радиальной» на «Павелецкую-кольцевую».
В переходе играла на скрипке девушка, ровесница Зары, а у ног ее в скрипичном футляре всего несколько монеток…
Между тем в Большом театре Катя, прижимаясь к отцу, завороженно смотрела на сцену, где шел отрывок из балета «Спартак»…
А в чайхане в Замоскворечье муэдзин рассказывал подполковнику Климову о визите Зары в мечеть – «мы всех своих знаем, ее у нас никогда раньше не было, она сама сказала, что только приехала» – и о том, как Зара отказалась от работы, темнила насчет дяди и своих сельских родственников и как истово молилась – «так молятся перед восхождением, душу очищают»…