— Смотри-ка, — будто к кому-то обращаясь, воскликнул Антип. — Да это же Николай Костылев! Вот те и вторая новость к ночи…
— Дел без меня, смотрю, много набежало. Вон как половицы ходят, и крыша в хлеву, поди, течет. И сруб у колодца погнил — заметил сразу.
Стул поскрипывал под тяжестью его крепко сбитого тела, руки, сжатые в кулаки, лежали на столе. Смотрел он почему-то на сапоги, запыленные, с оторванной подошвой на одном из них. Казалось Анне — сейчас он скажет: «Надо бы чинить, слышь».
Колеблющийся свет лампы лизал лицо Николая, все такое же красивое, лишь осунувшееся, с пожолклыми щеками. Тень бродила по стене, оклеенной серыми обоями, задевала часы, фотокарточки, налепленные на картон в рамке. Парни в косоворотках, девушки с застывшими улыбками, старухи в черном, напоминающие монахинь, седобородые старики смотрели немо, слушали.
— Ты же передавал, что не приедешь больше, — проговорила Анна, провела ладонью по щеке, словно снимая клейкое невидимое тенето. Он засмеялся тихо. Было похоже, что ему не хватает воздуха — всхлипывал, в горле что-то булькало. Спрятав смех в набухших разом складках над переносицей, спросил угрюмо:
— Обрадовалась, значит? Ну, а я соскучился по тебе. Ишь ты, как все это получилось. Там, в лесу, я вспоминал тебя, хоть и писем не писал, — это верно. Бывало, лежишь ночью, на улице вьюга воет, сердце вырывает из груди, а перед глазами село и река. Посмотрел — вроде еще шире стала: мысок был за домом Демида, а теперь не видать, под воду, значит, ушел.
Вскинул голову резко, будто почудились ему в тихом скрипе половиц чьи-то осторожные шаги, попросил требовательно:
— Чем рассматривать — дала бы пожрать. Чай, все же муж еще.
Накладывая в чашку оставшийся с вечера крупеник, она видела на себе его глаза.
«Зачем он вернулся?» Едва не спросила, сдержалась, прикусила губу. «Выходит, все по-старому будет».
Он закашлялся вдруг долго и надсадно. Стреляющие звуки пугали языки пламени в лампе, которые метались из стороны в сторону, пытаясь вырваться из стеклянного плена. Успокоившись, снова тянулись вверх, в узкое горлышко, прижимались к потолку зыбким желтым кругом. Встав, Николай подошел к рукомойнику, отхаркался.
— Зазяб я, как ехал неделю тому назад в грузовике, — пробормотал, вытирая платком губы. — Чертова погода была — дождь, ветер, да и ноги промокли к тому же. Перемогаюсь вот.
Налив в кашу молоко, придвинув сметану и холодную курицу, Анна снова отошла к печи, смотрела на мужа так же безмолвно, в раздумье. Тот хлебнул одну ложку, поморщился, заставив ее подумать: «Пересолила разве или просто отвык от деревенской еды?»
— Согреться надо сначала, — вынув из чемодана бутылку, сказал Николай, на этот раз улыбнулся приветливо. — Давай стаканы, Анна. Выпьем за встречу, ведь три года не виделись.
Она покачала головой, быстро поглаживая за спиной шершавую стенку печи.
— Не будешь! — буркнул он недовольно, подвигав бровями. — А могла бы ради такой встречи.
Ловким ударом о дно бутылки выбил пробку, опрокинул горлышко над стаканом. Выпив залпом, придвинул тарелку. Теперь слышался звон ложки, шумное чавканье.
Что-то проговорила во сне Шура. Подумалось, что она проснулась, лежит с открытыми глазами на лавке, прислушиваясь к звону ложки, изнуряющему скрипу стула, спрашивая сама себя: «Кто же это может быть?»
Заглянув в комнату, Анна увидела лицо дочери. Залитое лунным светом, оно было похоже на гипсовую маску, губы двигались. Одна нога свесилась с лавки.
«Милая ты моя, — про себя сказала Анна, — только заснула, а уж скоро опять вставать».
Она бережно положила ногу дочери на лавку, постояла, чутко прислушиваясь к звукам за спиной. С хрустом раздирая курицу, Николай заговорил громко:
— Живете вы сытно. Молоко, сметана, курица. Отвык я от всего этого в лесу. Одно там — борщ да гуляш.
Она вернулась, думая все о своем, сказала:
— Это на праздник двух кур забили… остатки…
— На ферме все работаешь? — спросил он, внимательно разглядывал ее. — Скотиной, слышу, пахнет все так же в избе.
— Где же еще.
— Ну ничего. Я вот устроюсь лесником, перестанешь работать. Зайду завтра в лесхоз. Не откажут, по старой памяти. И с Любавиным потолкую.
— Это зачем же? — испугалась Анна. — Мне работа не в тягость. Да и Шуре надо помогать, тоже ведь на скотном работает, дояркой, рядом со мной.