— За собой, значит, потащила. Я думал, она в институт поступит, врачом или там инженером чтобы.
— Доярки тоже нужны, — возразила Анна, с трудом разлепляя губы. — Она сама пошла на ферму, Шурка-то. Ну и пусть работает, если душа лежит к этому делу. — Помолчав, добавила: — А Любавина снимают. Игнат Еремеев председателем встанет.
— Это за что же? — быстро спросил Николай, и в голосе его она уловила тревогу.
— За столом от утра до вечера сидеть да бумажки перебирать ума много не надо, — заметила, желая одного, чтобы муж перестал спрашивать. Он точно догадался о ее желании.
«Боится разговора. Отчего только эта молодуха в лесу выгнала его? Вроде, такой же. Или зарабатывать стал мало?»
И опять он понял, о чем она думает. Заставило понять ее суровое лицо, руки, нервно перебиравшие фартук. Сказал, не глядя:
— Наговорили, наверное, тебе много. Только, знаешь, говорить можно.
— Павел Ухов с тобой жил, — вяло подбирая слова, напомнила Анна. — Вот он и рассказывал. Мужик Павел справедливый, прямой и на тебя не в обиде. Что ему за нужда напраслину возводить.
«Зачем это я говорю? — подумала. — Еще начнет сейчас ломать стулья, бить посуду по старой памяти».
— Если насчет той бабы, — проговорил скучающе Николай, — что же… Пусть было, по пьяной лавочке…
Усмехнулся, раздвинул ноги, разглядывая пол. Она больше не говорила, только смотрела застывшими глазами в окно, в небо, заплывающее бледной синевой рассвета. Услышала его раздраженный голос:
— Так постелешь или нет? Или опять напомнить, что дом мой…
Уснул он сразу. Сказалась усталость от дальней дороги. Но спал беспокойно, то и дело вскрикивал, царапал печь пальцами свесившейся руки. Что-то заставляло ее смотреть на эти толстые темные пальцы, из-под которых с тихим шорохом сыпалась на пол известка. Поймала себя на мысли, что ищет в памяти далекое и больное. Чтобы забыться, встала, загасив лампу, ушла в комнату, прилегла на кровать. Ворочалась с боку на бок, несколько раз подходила к окну, глядя на Гдовские болота. Звезды над ними горели особенно ярко, иногда срывались, прожигали синее покрывало неба. Сколько раз видела Анна эти падающие звезды и всякий раз задавала себе вопрос: «А куда они падают, какие они?»
В хлеву закричал петух, гулко стукнулась рогами о стенку корова, завизжал поросенок под полом. На лавке завозилась Шура, улыбнулась чему-то. Она ответила ей такой же мягкой улыбкой. «Свадьба не за горами. Да ладно. Яков хороший, тихий, любить будет, пальцем не тронет». И тогда снова увидела тяжелые пальцы, царапающие известку. Этими пальцами ударил ее Николай по лицу на третий день после свадьбы. Просто не пошла за вином в магазин, отказалась, не думая, что произойдет дальше. Вскинул ладонь, играючи ударил по губам.
За что он бил ее? Или она навязалась ему в жены, или не он это ходил за ней по пятам, подстерегая на каждом углу, краснел, как видел…
Еще одна звезда сорвалась, канула в леса. Там, в глубине, загорелась, выжгла кипучими языками пламени темноту; испуганные, выбежали к лугам хороводы березок, сосен. Река выплыла из серого тумана огромной рыбой, чешуя ее поблескивала.
«Явился-то он зачем?»
Ей захотелось пройти в кухню, ударить чем-то тяжелым по этим пальцам так, чтобы он завыл спросонок. Она бы сказала: «А каково мне было, или не помнишь? Одевайся и уходи… или не сыта по горло?»
Анна и впрямь шагнула в кухню. Половица скрипнула под ногами, и тогда она привалилась к косяку, подумала: «Верно говорил он, что надо пол перебирать. Кто возьмется за это дело? Если просить Антипа Филатова, так в теленка обойдется, не меньше. И хлев течет, не забыл. После дождя — как болото под скотиной. И о колодце вспомнил…»
Проснулась Шура. Мягко ступая босыми ногами, вышла в кухню. Уставилась удивленно на сапоги красными, опухшими от сна глазами.
— Отец это… спит на печи, — пояснила Анна, клоня голову, чтобы не встретить взгляда дочери. Знала, что и в ее глазах появится испуг. — Беги на ферму, я тоже скоро приду.
Смотреть издали — тополь пророс сквозь крышу скотного двора. Однако дерево от постройки отделяет пруд с позеленевшей водой, с приплюснутыми берегами, измятыми повсюду копытами коров. В жаркие летние дни он и вовсе пересыхает; вязкий, с гнилостным запахом, ил на дне чавкает звучно, когда, возвращаясь с пастбища, коровы спускаются сюда. Тогда пастух, сухопарый и нескладный Никита Журов, кричит:
— Но, стервы, за грязью полезли!
Взмахнет бичом, звонким выстрелом заставит коров шарахнуться.
Зимой бывает, что из пруда черпают доярки воду. Это когда «загуляет» водовоз, тот же Никита Журов, хохол, родом откуда-то с Полтавщины, неведомо какими путями забредший в Бугры, да так и осевший здесь, видно, навсегда. На скотный двор он приходит раньше всех. Сидит в молокоприемной, щурит бесцветные глаза на доярок, снующих мимо; скажет иногда слово или два, чаще всего ненужный совет, и опять помалкивает.
Шуру подмывает иногда расспросить пастуха о его жизни. Только кажется ей, что у этого человека не было детства, что он от рождения такой — незаметный, с невеселым смехом.
Поднявшись в гору, она увидела Никиту около кормокухни, дремлющего в бурьяне на разостланном плаще.
Кормокухня небольшая, с поникшей крышей, почерневшая от гари. Давно бы надо переложить дымоход, да не хватает рук, как объясняет всегда Любавин.
— У вас только кормокухня на уме! Разорваться, что ли, плотникам?
Всякий раз, затопив печь и купаясь в клубах едкого дыма, доярки ругаются: — Его бы сюда хоть на денек!
«Верно, — думает Шура, еще издали заметив, как выползают из щелей синие змейки дыма, — тогда бы нашел мигом плотников».
Она как-то невольно замедлила шаги и даже оглянулась. Солнце поднималось над Буграми, лудило стекла изб. Улицей спускалась предрассветная дымка, а с другой стороны, из лесов, стекали в реку белые клубы — отражения облаков.
«Хорошо было бы вёдро, — подумала рассеянно Шура. — Сено убирать надо».
— Эй, Шурка, размечталась, — позвал громко Никита. На его голос из кормокухни вышла Тоня Лохина, телятница, маленькая девушка с пухлыми щеками. Вытирая глаза, крикнула насмешливо:
— Есть ей о ком мечтать!
Запела, переступая с ноги на ногу, как приплясывая: