— Так и не женился, говорят, Еремеев. Может, вроде Кошкина из «Восхода». Перво-наперво примется девок щупать. Нащупается — за водку возьмется.
У дверей засмеялась Тоня Лохина. Мать проговорила негромко и раздраженно:
— Бросила бы ты каркать, Алевтина. Не все же Кошкину вровень. Разве мало у нас в районе умных председателей?
Алевтина послушно замолчала. Присев под корову, засновала руками.
Наполнив два подойника, Шура понесла их к молокоприемной. Не дойдя, услышала голос заведующей фермой Аглаи Багровой:
— Да вот доим коров, как видишь.
Подняв голову, увидела мужчину в сером плаще, без фуражки. От ветерка, залетающего в открытую дверь, черные с фиолетовым отливом волосы рассыпались на лбу. Стоял он, прислонившись плечом к столбу, курил папиросу. Обернулся, сбросив с лица тень, и теперь Шура быстро увидела тяжелые скулы, нос с горбинкой, большие серые глаза.
«Да ведь это и есть Игнат Еремеев!»
Опустила голову, ставя подойник на пол возле ног Аглаи, подумала: «Почему он так смотрит?»
— Похоже, что дочка Костылевых? — услышала над собой веселый голос. — Глаза такие же, как у Анны, — угли, а не глаза. Только вот почему ты в один подойник от разных коров доишь?
Снова вскинув голову, она не увидела на его лице ожидаемой улыбки. Пожала смущенно плечами, ответила:
— Так уж заведено.
Аглая спросила досадливо:
— Да ты кто такой хоть? А то пришел, расспрашивает. Из мэтэсэ, что ли?
— Документы у него спросить, — закричала Алевтина. Засмеявшись, прибавила: — Может, это какой опасный человек. Премию тогда тебе, Аглая, дадут за него. Только это, милая, и будет новый председатель, товарищ Еремеев Игнат Матвеевич.
Она поднялась, пошла, глазами шаря его крепкую фигуру.
— А ты все такая же зубастая. Только вот о премии рано заговорила.
Выливая молоко в бидон, Алевтина спросила сердито, может, потому, что не увидела в глазах Еремеева знакомого ей мужского любопытства:
— Это почему же? Или, думаешь, нам некуда премию положить? Мол, сундуков нет?
— Нашлепки есть, посмотри, как медали, на боках у коровы. Вся в навозе до ушей…
Он присел на чурбак, предупреждая раздражение Алевтины, сказал, уже виновато улыбнувшись: — Мыть надо коров, вот что, доярки. Мыть и чистить.
Растерявшись, никто не ответил ему. Лишь Алевтина спросила:
— Выходит, ты за Любавина и будешь?
— Коль выберете, значит, за Любавина.
Подошла Анна Костылева, вытирая руки о передник.
— Это хорошо, Игнат, что навестил на утре. Вон Любавин за последние два года ни разу не побывал у нас перед зорькой.
Незаметно они сгрудились около него, забыв свои дела. Никита сидел, курил, слушал размеренные слова, качал головой. Только раз подал голос, недовольно хмуря брови, торчащие пучками:
— Это верно, что нельзя стоять колхозу на месте, что шагать и шагать вперед. Да ведь с того же и Любавин начинал, и Кружков. Был у нас такой, присланный из района, — не то инструктор какой-то физкультурный, не то агент по заготовкам, даже и не знаю. За год свернулся. Только и делов, что успел нос красный нажить на колхозном добре. И опять Любавина посадили…
Женщины засмеялись негромко, словно пробудившись, заговорили разом:
— Пообещать — не пуд поднять.
— Любавин, тот расписками живет. Не раз брал сено голодной скотине у колхозников, а взамен — бумажку. Что хочешь, то и делай с этой бумажкой: хоть на стену вешай вместо грамоты или в сундуке пересыпь нафталином, чтобы моль не пожрала.
— Нос у него чуткий, — засмеялся Никита. — Откуда дунет сивухой, туда и ноги несут.
— Спрашиваешь, как живем? — заговорила Анна, глядя в сторону, прислушиваясь к далеким звукам из села: там гремел железный рельс, вызывая людей, скрипели колеса телег. — Живем мы неплохо. На столе все есть, что надо. Да только из своих огородов. Вот с одежкой плоховато. Шурке никак модное пальто не справлю. Телка кормлю до осени на эту обновку.
— Ладно, мама, — отозвалась смущенно Шура.
Алевтина, зевнув скучающе, поднялась, пошла обратно, гремя подойником.
За ней ушла и Шура.
— Выгнал бы телят, — разозлившись почему-то, вдруг закричала Аглая на пастуха. — Что сидишь, рот открыл!
Оставшись одна с Еремеевым, Анна сказала:
— Молод ты для этой должности, Игнат. Ведь еще и тридцати, наверное, нет. А с нашим народом ох какие зубы надо иметь, потому как избаловался он, работает кое-как.
Глянув ему в лицо, она увидела в серых глазах задумчивость, поняла ее по-своему:
— А только духом не падай, коль трудно будет на первых порах.