— Вот и остался ты, малец, без батьки. Плакал бы, что молчишь?
Другой голос рассказывал тихо, но слова звенели в ушах, заставляли слушать:
— Не случись пожара, все равно помер бы вскорости. Чай, от легких решето осталось, весь искашлялся.
— И-эх, Матвей Егорович! — вознесся над толпой тонкий возглас. — Надо же было тебе лезть в пекло. Везде первый, и тут не утерпел… Остались мы теперь без председателя.
И вдруг прозвучало насмешливо:
— Свято место пусто не бывает…
Видно, этого человека ударили — раздался вскрик. Застучали сапоги, кто-то с хрипом орал:
— Ах ты, сиволап этакий, Филатов. При покойнике такие слова говорить!
А люди все бежали с ведрами, плескали воду в огонь, зло полыхавший в ответ, обжигавший лица. Так и не удалось спасти амбар, сгорел дотла вместе с колхозной пшеницей.
Унес Игната Феоктист Шихов. Когда поднимался в дом, сказал печально:
— Вот проснется завтра — батьку спросит. А батька на ту сторону ушагал. Н-да… осиротел. Эх-ма, как все это устроено…
Заснул, а проснулся — первым делом увидел на столе отца. Лежал он с черным лицом, сложив руки на новом коричневом пиджаке. Острый кадык торчал, как второй нос, и было похоже, что отец просто заснул, что стоит подойти, дернуть за рукав, он заиграет добрыми морщинками у глаз: «Ну, Игнатка, айда на речку рыбу ловить».
Игнат и впрямь спрыгнул на пол, как раздался мужской голос:
— А может быть, открыто кто грозил ему, не знаете? Не один же был Салов, хоть и вину берет на себя. Кто-то подтолкнул, ясно…
У порога сидел невысокого роста человек в кожаной черной куртке, в такой же кожаной фуражке и смотрел на отца.
Вздохнув, мать ответила:
— Откуда мне знать… Да и до этого ли сейчас.
Заплакала, растирая ладонями щеки.
Отец своей смертью увел за собой и мать. В летний день Игнат сидел возле койки в больничной палате, со страхом смотрел на заострившееся лицо матери. Втягивая с трудом воздух в легкие, мать шептала:
— Пагуба какая-то нашла на семью, Игнат. Один ты остался теперь. Как-то жить будешь…
Костлявой рукой гладила сына по голове, смотрела грустно провалившимися глазами. Потом, собрав с тарелки куски белого хлеба, стала пихать ему в карманы:
— Возьми-ка… мне ведь это теперь ни к чему.
Когда вышел, присел на крыльце, с трудом понимая все происходящее. В районном городке был праздник. Широкой улицей брели парни в обнимку, горланя песни; пилили гармони. Старуха с коричневым лицом — юродивая, — хватая воздух черными обломками зубов, пела песню, похабные слова которой вызывали смех в толпе, окружавшей ее со всех сторон. И не верилось, что может умереть мать в такой веселый день. Но мать умерла.
С похорон Игната привела тетка Матрена, дальняя родственница Еремеевых, «вековуха». Посадила его за стол, налила в большую зеленую кружку молока. Скорбно смотрела, как мальчик жадно глотал молоко.
— Ну вот, — сказала, когда Игнат отставил кружку, — вот и справил ты поминки по мамке своей, Игнатка. Только как нам дальше-то?
Он покачал головой, плохо понимая вопрос.
— Не знаешь? Конечно, где тебе знать. Мал еще. Опенок…
Тетка была набожна, любила говорить с богом. И на этот раз зашептала слова молитвы. Стала опускаться на пол перед киотом. Опускалась она грузно, опираясь руками о скамью, удобно ставя сначала одну, потом другую толстые, чугунной тяжести ноги.
Он смотрел молча на ее черный платок, носастое рыхлое лицо, на пальцы руки, которые точно ловили муху на груди, на лбу, думал: «Уж тетка, пожалуй, крючков на рыбу не купит… Не мать».
Из сада тянуло горьким запахом трав. Какие-то жучки скакали бойко по хлебным крошкам. Собрав крошки, он стал разминать в пальцах так, как делал это отец. «И, наверное, пряников из города не привезет, не батька. И будет все время ругать».
А тетка все бубнила монотонно. Наверное, бог отвечал ей, потому что она без конца кивала головой, ловила эту невидимую муху.
— Господи, найди сил мне мальчишку вырастить, — шептала уже громко, всхлипывая. — Сам знаешь, ноги у меня пухнут и сердце ноет. А ведь я обещала поднять Игната, божилась Глафире-то…
Он вздрогнул, услышав имя матери. Впервые после смерти родителей понял остро, что больше никогда не увидит их. Невеселые чувства, переполнившие его маленькую душу, хлынули наружу. И тогда, уронив голову на колени, Игнат заревел навзрыд, вздрагивая, постукивая зубами.