Когда кончилась учеба, тетка Матрена однажды сказала:
— Вот, Игнат, подобрала я тебе опять дело. Пасти телят будешь. Договорилась уже с Баховым.
Заревым часом он сидел на кровати, протирая ладонями сонные глаза, а тетка Матрена, подавая рубаху, заштопанную, выглаженную, советовала с ворчливой озабоченностью:
— Портянки навертывай на ноги как следует. Ведь целый день придется ходить.
Натягивал сапоги, смазанные коломазью, старый пиджак отца — приходилось наполовину закатывать рукава, перекидывал через плечо кнут и до конца дня уходил из дома.
Пустынное поречье в версте от села, может быть, и сделало его молчаливым. Здесь он был один целыми днями. Мог только смотреть, слушать. Слушал, как лопочут ручьи в буераках, шумит ольшаник, как попискивают пищухи и трясогузки, стонут чайки, как, поскучнев от усталости или непогоды, жалуются телята:
— Нн-яя-аа…
Видел помутневшее от туч небо и потоки дождевой воды, взблески молний и солнце, изнемогающее от жары, реку — холодную, неприветливую в пасмурные дни и добрую, ласковую в вёдро.
Ветры поили его запахом сгоревшего бензина, сушеного сена, горечью полынной и медовицей клеверной, прелью соломы из ометов…
Вечером, загнав телят в помещение, возвращался неторопливой походкой на славу поработавшего человека. Его звали мальчишки:
— Эй, Игнат, иди в рюхи играть.
Просыпалось желание тоже взять в руки палку, прицелиться, метнуть так, чтобы брызгами полетели рюхи. Но от усталости гудели ноги, хотелось есть, хотелось просто ткнуться лицом в подушку, забыться сразу тяжелым, но коротким сном. Уходил, лишь махнув рукой.
Тетка спрашивала, вытаскивая из печи горшки:
— Всех ли пригнал, не оставил ли в поле?
— Ты тоже, тетка, скажешь! Или я считать не умею. Чай, семь классов уже окончил. Вот что-то от Милки бычок сегодня худо траву ел. Все стоял такой понурый, и нос сухой, горит. Ты зайди завтра к ветеринару, да накажи — пусть придет, посмотрит. Мол, Игнат беспокоится.
От ветров и солнца, воды и усталости — смурый, с шелушащимся носом, отламывал ломти хлеба, пил молоко. Только готовясь спать, просил, как всегда:
— Разбуди, коль сам не проснусь.
Со временем незаметно все повернулось наоборот, слова Игната стали для тетки законом.
— Надо бы, пожалуй, дрова заготовить, Игнат?
— Успеем. Вот недельки через две возьмусь за это.
И тетка соглашалась. В другой раз, когда она собиралась ехать в город, наказывал:
— Купишь гвоздей. Надо крышу залатать над сеновалом. Вчера глядел — вся в дырках.
Когда тетка ругалась с кем-нибудь на улице, он говорил ей, хмурясь:
— Бросьте вы это, или не жалко здоровья…
Тетка сразу теряла воинственный пыл, шаркала вслед за ним чугунными ногами, бормотала уже себе под нос сердитые слова.
Сверстники боялись его крепких кулаков. Однажды Игнат пришел в соседнее село, в магазин, за ведрами. Кто-то из тамошних пареньков заметил его, припомнил какую-то обиду. Целая ватага бросилась вдогонку. Дело было весной. Снег потерял свою упругость, раскис, бежать было трудно, да еще мешали вислые сапоги, ведра, гремевшие в руках, как бубенцы. Ватага настигала со свистом, с улюлюканьем, руганью. Поняв, что ему не уйти от погони, Игнат остановился, отбросил ведра и вдруг неожиданно для преследователей бросился на них головой вперед. Они шарахнулись в сторону, потом, спохватившись, как стая гончих, сомкнулись вокруг…
В шестнадцать лет Игнат стал пасти коров колхозников отдельным стадом. По заведенному обычаю, хозяева поочередно кормили его, оставляя ночевать в своих избах. Жизнь там была разная. Он видел, например, как однажды под руки привели вечером домой председателя колхоза Бахова с сердечным приступом.
— Черт тебя заставил разгружать эти бревна! Или здоровых мужиков мало! — кричала испуганная жена. Бахов морщился, объяснял виновато:
— Торопились поскорее окинуть. Думали еще рейс сделать, потому и взялся.
— Не думаешь, что делаешь.
— Ну, хватит! Дай-ка лучше воды выпить глоток…
Игнат изумился, услышав эти слова. Глядя на серое лицо больного председателя, вдруг не утерпел. Свесив голову с полатей, спросил робко:
— А зачем так-то рваться, дядя Миша?
Бахов не сразу понял вопрос, потом улыбнулся:
— Побыстрее все хочется, Игнатка. Да и здоровье свое вспоминаю. А ты спи, вставать раньше меня надо.
Но когда Игнат проснулся, он не увидел около печи сапогов Бахова: ушел еще раньше.
А на другой день Игнат лежал на полатях, и теперь рыжеголовый, рыжеглазый Никодим Косулин, покуривая, рассказывал неторопливо своей жене: