— Ну, прямо, как банный лист, прилепился бригадир. Мол, привези, Никодим Ильич, кормов на телятник в Овинище. Э-э, говорю, шалишь. Свое дело сделал — и норма. Я не двужильный. Так и отлепился:
— Выходит, остались голодными телята? — спросил Игнат.
— Э-э, — отмахнулся лениво Косулин, — нашел кого-нибудь, ясно же.
— Значит, кто-то поехал.
Косулин бросил сердито:
— Все это не твоего ума, Игнат. Мал еще со взрослыми на равной ноге шагать. Порасти немножко.
Игнат замолчал, укрылся с головой в одеяло, но видел перед собой эти рыжие глаза, эту кривую ухмылку, неотвязно сочился голосок: «Что я, двужильный?.. Так и отлепился…»
А если бы спросить: «А Бахов что же — двужильный?..» И обозвать обидно как-нибудь. Ну, хотя бы прусаком.
Ему вспомнились руки жены Никодима, с пухлыми и красными пальцами. Вот они нарезают хлеб толстыми ломтями, подливают в тарелку борща с кусками мяса.
— Уж ты получше, Игнат, посматривай за коровой нашей. Видишь, какой для тебя борщ сварила, мяса не пожалела…
Вдруг стало муторно на душе от этих по-воровски, шепотом сказанных слов, во рту ощутился вкус горечи. Спрыгнув на пол, стал быстро одеваться.
— Это куда же ты? — удивился Никодим.
— К тете, надо проведать. Что-то утром на сердце жаловалась.
Не попрощался, хлопнул дверью, навсегда унося с собой этот вкус горечи во рту.
Петр Гречихин, огромный чернобородый мужчина, возвращаясь домой пьяным, бил свою жену, в противоположность ему утлую, с испуганным острым личиком. Та кричала и, вырвавшись из рук Петра, убегала на гумна или пряталась в хлеву, на сеновале. Петр еще кружился по избе, сшибая сапогами стулья, разбивая посуду, пока не валился в кровать. А утром, проснувшись, Игнат видел их за столом, напротив фыркающего самовара. И казалось, он, этот самовар, уговорил их, помирил. Помаргивая подбитым глазом, Пелагея кричала:
— Двух тарелок нет. Теперь мне где хочешь доставай. Не в чугунке же тебе хлёбово ставить на стол.
Петр виновато скреб затылок, бормотал:
— Ладно, Пелагея. Обещали привести двух лошадей из лесхоза на ковку. Вот тебе и деньги…
Как-то Игнат спросил Гречихина:
— А зачем ты тетю Пашу бьешь?
Петр заворчал сначала, надвинувшись на паренька. Потом смягчился, сказал досадливо:
— С водки, видно, все. А водка, брат, скажу тебе, это такой ли фокус…
Игнат посоветовал Пелагее:
— А ты в суд подавай на мужа, сразу смирный будет.
И попятился, испугавшись ее сердитого лица:
— Ах ты, сопливый, учить старших вздумал! Нос вытри сначала.
Договорила уже тихо и ласково:
— Разве же можно это, Игнатка. У меня же дети есть, да и люди что подумают. А он хороший, так по себе, Петька-то. Вот поучил бы кто-нибудь, усовестил. Только кто смотрит на это? Привыкли. Заведено издавна жен колотить.
Любил Игнат ночевать в избе Лукосеевых. Долговязый, тонконогий, не в меру говорливый Демид Лукосеев, возвратившись с работы, начинал помогать по хозяйству: носил воду, колол дрова, кормил поросенка. Потом, скинув сапоги, садился на скамью; пока жена хлопотала возле печи, приготовляя ужин, читал газету вслух или играл с детьми, которых у него было трое. И, глядя на эту дружную, веселую семью, снова окунался Игнат в свои мысли:
«А почему так же вот Гречихину не живется?»
По ночам часто будил его бред. Люди и ночью, во сне, несли на спинах мешки с зерном к амбарам, водили трактора, втыкали вилы в навоз, погоняли лошадей. И слышалось:
— Н-но, милая, шагай…
Скрипел зубами тракторист:
— Ух, керосин весь вышел…
Сокрушалась доярка:
— Корова-то яловая…
Только по ночам и время находили, чтобы перекинуться парой слов:
— «Челябинца» пригонят на днях. Вот это конь. Как пойдет ворошить, не успеешь следом бежать.
Высказывалось сокровенное:
— Хочу, Нюра, в партию вступить, Бахов советует. А ты как смотришь?
И в ответ не сразу, после раздумья:
— Тебе билет носить. Вступай, если подумал. Только вот ругаешься часто. Шалый…
Иногда будил Игната жаркий спор. Прислушивался, качал головой: из-за пустяка спорят — кому ехать торговать бараниной в город.
— Пропьешь деньги, — беззлобно корила жена. — Знаю я тебя, идола. Половину барана в бутылку вгонишь.
— Это ты брось! — ворчал хозяин. — Выдумываешь… А с бараном мне ехать надо, потому как на базаре ловкость нужна. Ты же с каждой хозяйкой только ругаться будешь, знаю я тебя. Черта с два у тебя покупать будут, у горластой такой.
И спор кончался в пользу мужа.