Были задумчивые разговоры о семье, о колхозных делах.
— Господи, и до коих пор хлеб в магазине покупать будем с половины зимы. До того ли надоело это. Хоть в другой колхоз перебирайся…
— Когда урожай хороший снимем. Подожди…
— Все жданки приела, с чего урожай-то, если навозу нет в поле.
— Да ладно тебе… Нашла время о чем говорить…
Эта кочевая жизнь по избам рано возбудила в нем любопытство к женщине. Летним вечером разбитная кладовщица Таисья Лунькова, от которой неведомо куда года два назад подевался муж, усадив вернувшегося с пастбища Игната за стол, заставила пить водку. Получилось все это очень просто: достала из стола початую бутылку, налила полный стакан, приказала весело:
— Пей, надо же тебя в мужики производить…
Было жарко. От нагретой за день земли истекало тепло в открытые окна, а она куталась в платок. На скуластом лице скользили тени, двигалась неспокойно, поглядывая то в окно, то на Игната. Выпив тоже, отодвинула стакан, потирая руки в задумчивости, в молчании, оставляя в памяти прищуренные серые глаза, усмешку в уголках губ, точно от удара распухших, кроваво-красных. Оглушенный вином, осовев, он мало понимал, почему она повела его не в чулан, а на свою кровать, почему помогала раздеваться, потом торопливо начала срывать с себя белье, небрежно бросая на пол, оголяясь… А на утро, свесив с кровати в чулках загара ноги, глядя, как поспешно одевается Игнат, попросила равнодушно:
— Ты уж не серчай, Христа ради, Игнатушка. Не я, так другая бы научила. Парень ты подрастаешь красивый и крепкий. Помучают тебя бабы, попомни мои слова…
Ушел так быстро, что забыл закрыть дверь. Бежал к околице, точно облитый с головы до ног стыдливыми чувствами, все еще вдыхая терпкий запах потного женского тела. Но прошло несколько дней, унесших с собой эти чувства, и он снова стучал в окно маленькой избы, отбежавшей в поле от других изб села, прикрытой от них амбарами. Вскоре после этого поняли на селе их отношения. Как-то, проходя мимо толпы женщин, услышал голос Авдотьи Шиховой, жены Феоктиста:
— Огуляла, выходит, бычка, Таисья…
В ответ, точно пощечины, зазвучали слова Таисьи:
— А тебе что?! Или мы с Игнатом занимаем свою нужду у тебя с Феоктистом, а?
Немного погодя, на улице подозвал его Бахов, положил руку на плечо, по-отцовски строго разглядывая.
— Не делом занялся, по рассказам, Игнат. Безбородый ты еще. Оставить надо это баловство, испортит оно тебя. Вот что надумал: хочу послать в школу, на тракториста выучить. Хватит крутить хвосты коровам, пора профессию искать свою.
Между тем разговором и школой пролегла пыльная сельская площадь, шумная, как ярмарка. Казалось, все эти плачущие женщины, мужчины с суровыми лицами собрались для того, чтобы ехать хоронить одного для всех родного человека, да только нет сил тронуться с места, оставить эту площадь, избы, этот простор лугов, полей, хлынувший от изб во все стороны. И дико было слышать в толпе веселые переборы гармошки, бесшабашные выкрики парней, топот ног. Демид Лукосеев, собрав вокруг себя родственников, прижимая к себе дочек, убежденно говорил:
— Это ненадолго. Пока едем, немцев без нас раскокают вдребезги.
Огромный Гречихин посмеивался, хрипел:
— Ну что ты, Пелагея, ослабла так? Все время «кондратия» звала на мою голову, а сейчас вдруг ослабла.
Пелагея выла еще громче, страшно ворочала глазами с косиной, а Гречихин гладил ее жидкие встрепанные волосы, уговаривал ласково:
— Вернусь же я, куда от тебя подеваюсь…
Он не вернулся. Перед отъездом Игната в школу пришло извещение с фронта о гибели Петра под Смоленском.
Прибегая утром на занятия, парни первым делом спрашивали:
— Как там, на фронте, кто радио слушал?
— Псков сдали…
Больше говорить было не о чем. Удрученные, с нахмуренными лицами разбирали двигатель трактора, заучивали детали машины. Не раз упрекали себя:
— Танк бы учить надо, а не трактор.
Однажды вызвали в военкомат преподавателя Петра Васильевича, еще молодого, веселого человека. Вернулся он подтянутый, торжественный.
— Вот, ребята, на фронт ухожу. А вместо меня будет теперь другой учитель.
Эта невысокая, стройная женщина с шапкой черных густых волос, с поблескивающими янтарными зрачками глаз, утром быстро прошла к столу, раскрыв журнал, сказала:
— Звать меня Софья Петровна. А теперь буду с вами знакомиться. Для начала пусть Еремеев расскажет последнее задание…
Игнат поднялся смущенный:
— Так я ж ответил Петру Васильевичу как раз вчера.
Она улыбнулась, открыв ровные, плотно пригнанные друг к другу зубы.