— Значит, забыл поставить отметку. Если вы ему отвечали, мне тоже сумеете.
Игнат стал рассказывать, на этот раз вяло, неуверенно. Когда замолкал, преподаватель быстро опаляла его смеющимися глазами, склоняя голову, как будто спрашивая себя: «Почему же он замолчал?»
Тогда начинал торопиться, краснея при этом еще больше. Сел на место растерянный, с новым, доселе не испытанным чувством. Неотрывно смотрел на учительницу, а она вызывала уже другого, так же склоняя голову, посмеиваясь добродушно.
«Как с маленькими, — думал он. — А ведь и самой лет не так уж много».
Даже звонок на перемену не вытеснил эти мысли. Так и вышел Игнат в коридор, видя перед собой веселую улыбку женщины. А в коридоре, в кругу курсантов, грудастый парень, курносый и широкоплечий, рассказывал, ухмыляясь, покатывая папиросу в зубах:
— Бабенка она хорошенькая. Институт недавно окончила — считай, лет на пять нас постарше. А муж у нее учитель, худородный такой — кожа да кости. Причем она ему вторая жена. Первая как будто утонула. И что в нем нашла? Поди, не такой нужен ей муж, а такой, как я.
И похлопал гордо по широкой груди, вызвав смех курсантов. Игнат дернул его за рукав, спросил коротко:
— А в морду хочешь?
Тот удивился и в свою очередь, не потеряв улыбки, спросил:
— Это за что же?
— Так просто.
Сказав, он пошел прочь, все еще слыша за спиной негромкий смех, думал: «К чему сказал и для чего?»
И, наверное, никто не понял, зачем это было сказано, даже тот курсант. Через день, вечером, он снова сидел на кровати Игната, покатывая в зубах папиросу. И так же, как всегда, рядом сидели другие. Был Игнат и сейчас немногословен, но почему-то около него собирались всегда эти парни, к нему шли за советом, ему читали письма из деревни. Кто знает, за что они уважали его: может, за широкие плечи и сильные руки, или отличные отметки в табеле, или за верные мужские мысли. А иногда хотелось побыть одному. Тогда он уходил в поле, даже в непогодь, навстречу вьюге, кланяясь ей, задыхаясь от жгучих порывов. И чудилось, будто где-то впереди сидит огромный человек, выдувает ртом этот пляшущий холод, а еще — что впереди бродит по сугробам, зовет на помощь Софья Петровна. Увидев его, бросилась бы навстречу, засмеялась бы, может, счастливо. Он взял бы ее за руку, повел к селу.
Но никто не бросался навстречу, кроме колючих вихрей вьюги. И тогда он поворачивал обратно, а утром неотрывно смотрел, как дышит в красные от холода руки Софья Петровна, улыбаясь, спрашивает кого-нибудь из курсантов:
— Ну, а глубина заделки картофеля какая?
Он мысленно сравнивает их — толстую и неуклюжую Таисью, шаркающую лениво ногами, неряшливую, и эту стройную женщину с милой улыбкой, с бойкими, умными словами, смеющеюся иногда заразительно, взахлеб. В такой момент была похожа на озорную девчонку. И вдруг опять становилась строгой.
Однажды, повстречав ее в коридоре, ухватившись руками за перила лестницы, упавшим голосом сказал:
— Красивая вы, Софья Петровна…
Перова остановилась, изумленно вскинув брови, спросила:
— Это вы о чем, Еремеев? — Насупив брови, звонко завыстукивала каблуками по коридору. Он тотчас же, собрав книги, ушел в общежитие, лег на кровать, уткнувшись в подушку, пролежал до полуночи, не смыкая глаз. На другой день стыдился поднять голову. Она же, вызвав его к доске, долго ругала за какой-то неточный ответ. Но после не раз видел Игнат на себе глаза Софьи Петровны и в них тепло, гаснущее разом, едва взгляды встречались. Это удивило его: «Почему так смотрит?»
Однажды, помогая перетаскивать сеялку из одного класса в другой, от натуги разодрал пиджак по шву. Увидев это, Софья Петровна приказала весело:
— А ну-ка, Еремеев, снимайте в починку.
Игнат смутился, попробовал было отказаться. Она прикрикнула уже строго, а когда он согласился, сказала наставительно:
— Разве сам сумеешь зашить, как женщина, да еще такой мальчишка…
На утро вернула пиджак, зашитый ровно, отутюженный, будто новый.
Он догнал ее, за спиной сказал, взволнованный добротой этой женщины:
— Уж я вам тоже сделаю что ни захотите, Софья Петровна.
Перова обернулась, заставив замолчать его:
— Это напрасно, Еремеев. Лишнее сказали…
И на этот раз в голосе звучал холодок.
Ушла опять чужая. Лишь когда курсанты стали разъезжаться по домам, на прощанье пожав руку, попросила:
— Пишите, Еремеев, если что не ладиться в работе будет…
Так она говорила и другим курсантам, но в глазах было знакомое тепло. Это обрадовало его, снова взволновало. Но найти слов в ответ он так и не смог, лишь кивнул головой, улыбнувшись смущенно. А уже отойдя от школы, подумал: «Опять что-нибудь сбрендил бы, сказал бы не по душе».