Возвращались они полями, перелесками, еще грязными проселками. В низинах угасали остатки сугробов, по оврагам, похожие на торосы, громоздились глыбы льда. Весна доставала их и там — рассекала глубокими трещинами. В прозрачной вешней воде лесных полян рокотали лягушки, сыпался по сучьям деревьев птичий звон. Переговаривались озабоченно:
— Вот сяду на трактор, да и не смогу его в поле вывести чередом. Засмеют колхозники.
— Председатель первым делом спросит отметки. А у меня одни посредственные в табеле. Вот и отвечай ему.
— Трудненько нам придется, братцы, Уж с девками нынешнюю весну не погуляешь.
Расходились при раздорожье. Кто сворачивал в леса, кто уходил прямиком через поля, вытаскивая с трудом сапоги из разбухшей от воды земли, третьи спускались к буйно клокочущим рекам, выбегающим на луговины, уже тронутые робкой муравой.
Тот день был сумрачный. Небо теснилось к земле грудами облаков, плакало. В открытую кабину сыпалась водяная пыль, вливались запахи трав — леса со всех сторон обступили Волчье поле. Но была радость. Вот он — хозяин этой земли: что хочет, то и делает с ней. Колхозники проводили его на взмет поля добрыми словами. Сам Бахов, пожав руку, сказал:
— Ну, Игнат, надеемся — быстро справишься с пахотой…
Трактор, как зверь, добродушный и неуклюжий, подминал гусеницами липкую землю, кашлял звонко сизой гарью. Подползал к чаще, точно пугаясь ее настороженной тишины, уходящих ввысь стволов сосен, разлапистых елей, поворачивал, теперь уже к речке.
Не зная, куда избыть эту радость, Игнат высовывался, кричал прицепщику:
— Эй, Мотя, не спишь?..
На темном от загара лице Матвея Родина вспыхивали белые полоски зубов, доносилось в ответ:
— Нет еще… Разве уснешь.
А иногда слышались чьи-то слова: «Это бы поле да удобрить. А что так? Без налива земля. Зазря ворошим ее железом».
И ленивее, кажется, бежали с отвалов плуга пласты, ложились устало друг к другу, приминая обжинки от прошлогодних хлебов.
В полдень пришла тетка Матрена. Он остановил трактор в конце загона, вывалившись на влажную траву, слушал, как звенит в ушах тишина, как где-то неподалеку всплескивает: мальчишки бросали камни в речку. Пил воздух, слизывал с губ пахнущие бензином струйки соленой воды, смотрел на толстые пальцы тетки Матрены, развязывающие узелок.
— На ноги жалуешься, а ходишь. Ведь взял же я бутылку молока.
Тетка оглядывала осунувшееся лицо Игната, жадно хлебавшего с Матвеем суп из чугунка.
— Устал, наверное?
Он отмахнулся, а Матвей засмеялся. Встряхнув белым чубом, сообщил доверительно:
— Это хорошо, горяченького-то похлебать, тетя Матрена. Только вот спать захотелось, притомились оченно…
Всегда суровая, строгая тетка Матрена за отсутствие Игната как-то сдала. Когда вернулся из школы, вошел в дом, отбросила клубок ниток с колен — вязала, — тяжело навалилась на плечи, прижалась беспомощно. И впервые проникся он сыновней жалостью к этой женщине, которая вскормила, воспитала его, штопала ему белье, драла за беды нещадно и ласкала, пусть и скупо.
— Совсем на погост собралась, — шептала она, кривя толстые губы, сморкалась в, затертый передник. — В глазах то и дело черные круги, и одышка. За свой век, знать, лезу.
— Вот еще разрюмилась, — с солидностью старшего проговорил он. — Не о том говоришь, тетя. Немцев победить надо, а ведь воюешь и ты, пусть и с колотушкой, хоть и сторожиха.
На удивление, эти слова успокоили старуху… А сегодня опять не в себе тетка Матрена. Отставив пустой чугунок, сказала печально:
— Похоронная пришла Авдотье Быковой. Мужа у нее убили. Когда кончится только это лихолетье.
И еда встала в горле. Эта тишина, пышущий жаром трактор, безмолвные борозды — сразу стали далекими. Стянули с голов кепки, задумались об одном.
— Шагай домой, тетка Матрена, — хмуро попросил потом Игнат, — долго еще придется пахать. Надо поле закончить.
К вечеру, выбравшись из кабины, сел в борозду, дрожащими руками свернул папиросу. В небе слепо помаргивало солнце. Борозды от этого то светлели, то заливались черными тенями. Шумели леса, совсем по-осеннему, выгоняли ветерок, пахнущий сыростью, сосновой смолой. Подошел Матвей, сапогами мягко разминая землю. Присев рядом, попросил робко:
— Может, домой соберемся. Солнце вон садится, и люди давно уж разошлись. Вдосталь поработали…