— Иди, — сурово ответил Игнат, насупился. Сам не зная почему, озлился на этого паренька с усталой синью под глазами, с озябшим красным носиком.
Посидели в молчании, дыша запахом вспаханной земли, — особым, неуловимым, напоминающим запах студеной ключевой воды. Докурив, снова пошел к трактору. Знал, не уйдет Матвей, знал, что он идет старым следом своим к плугу. До полуночи шарил трактор огнями Волчье поле, гусеницами кромсал пашню, оставляя за спиной бесконечные полосы борозд, в темноте похожих на огромные рубцы. А пока глушил мотор, вытирал, ветошкой засаленные руки, пока закуривал — Матвей уже уснул, ткнувшись головой в железное седло…
Побежали дни, как пласты, похожие друг на друга. Просыпался Игнат, прежде чем, встрепенувшись на шестах, вперебой кричали петухи. Возвращался в село, когда мигали огоньки в избах. Иногда останавливался около завалинки, на которой сидели колхозники, покуривая цигарки, слушал, как говорил Феоктист Шихов:
— В Польшу вошли, сообщило радио сегодня. Знаю я этот край по прошлой войне. Леса да болота, а в селах вместо церквов костелы, длинные такие, с острыми крышами, черепицей выложены всегда.
— Скорей бы добивали немца, — вздыхал кто-нибудь. — Сколько бы мужиков к земле вернулось! Чай, снится земля, особенно по весне.
Незаметно разговоры переходили на колхозные дела, и Терентий Березкин — косоротый, с крупными желтыми веснушками на лице, похожими на хлебные крошки, — ворчал:
— Уж сколько нам нынче ссудит колхоз?
— Сколько заработал, — ответил ему Игнат.
— И это верно, — соглашался Березкин.
Гулять Игнату приходилось мало: сдавался усталости. Но иногда в клубе отбивал с парнями и девчатами все эти деревенские «топотухи», «кадрили» многоколенные, умел плясать вприсядку, Однажды на танцах познакомился с девушками. Сначала услышал разговор парней:
— Эту вот зазнобу в цветастом платье никто не провожал еще, не позволяет…
В тот же вечер он кружил ее — маленькую, гибкую, с ямочками на щеках, на подбородке, с задорными, какими-то искристыми голубыми глазами. Звали ее Катенька. Так она и представилась:
— А зовут меня Катенька…
Спрашивала весело, покачиваясь в такт музыке, закидывая голову:
— А что, трактористы все такие нетесаные?
И еще что-то спрашивала. Он тоже смеялся, тоже шутил, прижимая ее к себе, вдыхая аромат духов, который источали гладкие, лишь на концах завитые, белые волосы. Подумал:
«Эта попроще Софьи Петровны, а тоже красивая и говорит бойко».
Когда они вышли на крыльцо, неожиданно для себя поцеловал ее в губы. Помнились эти губы беспокойными, с темной полоской, которую точно выжгли раскаленным металлом. Она оттолкнула его, испуганно прошептала:
— Это как же… так сразу?
— А ты прости меня, — попросил он. — Будто кто подтолкнул… Обидеть не хотел.
И когда взял ее за руку, она не противилась, пошла рядом, тихая тоже, задумчивая. Казалось, этот поцелуй переродил ее, растопил веселье, заменил его печалью. Рассказывала, сбивая прутом с кустов листочки:
— Сама я из Белоруссии. От войны приехала сюда. Пока вот в соседнем колхозе работаю, а дальше как жизнь обернется, не знаю. Думаю возвратиться обратно, в свой поселок, хоть и жить там негде, разбито все бомбами.
Луна раскатывала из-под их ног светлую дорожку. За кустами еще не наговорились за весну ручьи — клокотали на камнях. Всхрустывали сучья, иногда так звонко, что она заметно вздрагивала. Где-то в лесах стонал филин.
— Навиделась я за эти годы немало. Тошнит, как каплю крови увижу. И хочется мне пожить счастливой, тихо так и спокойно.
— Но ведь война идет, Катенька, — напомнил он ей.
— Война нас уже не коснется.
Он промолчал, не найдя что сказать на это. Молчание она поняла по-своему. Топнула ногой шутливо:
— А жить буду, так и знай!
На этот раз он засмеялся коротко, сам не зная чему…
Летние ночи они оставили на дорогах, в тишине полей, на берегу реки, на обрыве, с которого можно было свесить ноги и с которого падали кусочки глины в темную воду.
— Не могу я теперь без тебя, Игнат, — призналась как-то Катенька. — Привыкла…
Он тоже привык к ней. Если бы его спросили: «Любишь ты, Игнат, Катеньку?» Он ответил бы: «Да, люблю…»
Однажды тетка Матрена, глядя, как, собираясь в клуб, приглаживает он волосы около зеркала, проговорила:
— Уж женился бы тогда… Сколько же ходить будете друг за другом? Надоело мне тебе двери каждую ночь открывать. Да и белье твое масленое устала стирать.
«И верно, — задумался. — Она любит. Меня тоже тянет к ней — надо, значит, жениться…»