Узнав его думы, Катенька уткнулась ему в грудь, прошептала:
— А я думала, ты так ходишь со мной, до поры до времени. Только счастливая я сегодня, Игнат, вороной ты мой…
И он был счастлив. Уже видел ее в избе около печи, около этих чугунков и ухватов, видел несущей на коромыслах ведра, которые столько лет носили на своих плечах его мать, отец, тетка Матрена, которые носил он.
Свадьбу решили сыграть осенью. Но осенним утром осторожно постучал в дверь сельский почтальон. Снял мокрую фуражку с лысой головы, затоптался около порога, сутулясь еще больше под притолокой. Было похоже — сейчас протянет фуражку, попросит милостыню. Боязливо глянул на Игната.
— Вот и твоя очередь настала.
Протянул бумажку, заговорил громче и бодрее:
— Ну да ничего. Обойдется все по-хорошему. Пока обучат тебя на танкиста, то да се, и делать нечего будет, кончится война. Слышишь, салют за салютом в Москве гремит…
Прочитав повестку, Игнат улыбнулся, ответил, хотя в душе наступило смятение:
— Это вы напрасно меня утешаете. Подумать можно, что я боюсь.
Война не казалась страшной Игнату, особенно сейчас, когда газеты пестрели названиями городов, освобожденных от немцев. Как в свое время Демид Лукосеев, уговаривал он тетку Матрену с Катенькой:
— Пока едем — и делать нечего будет…
II
Медицинская комиссия почему-то определила его в пехоту, и весной сорок пятого года Игнат с маршевым батальоном принял первый бой.
Он никогда не думал, что земля может качаться под ногами, что воздух будет жестким и упругим — резиновым, что сверху посыплется ливнем сожженная огнем пашня. Снаряды прилетали откуда-то издалека, поднимая черные клубы. Роились осколки, заставляя Игната теснее прижиматься к стенкам окопчика. Покачиваясь на винтовке, зажатой между коленями, с пепельным от пыли лицом ефрейтор Коновалов говорил громко:
— Это бывает, да только бояться не надо.
Он не договорил: впереди, за бруствером, вдруг воздух раскололся вдребезги, ударило чем-то тяжелым, забило рот дымом, землей…
Откопал Игната и привел в чувство Коновалов.
— Благодари господа бога, — устало проговорил он, увидев, что Игнат открыл глаза. — Благодари, что жив остался. Сосед твой жить долго приказал.
Увидев, как вздрогнул Игнат от упавшего неподалеку снаряда, проговорил тихо:
— Повезло нам пока, парень. Вот повезет ли дальше, не знаю. Больно здорово лупят они. Прямо забить в землю весь батальон решили.
— А Самарин где? — спросил Игнат, тупо оглядывая задернутое пеленой небо.
— Эх, шмякнуло тебя, — укоризненно покачал головой Коновалов, склонив над ним старчески добродушное лицо, изрезанное глубокими складками, иссеченное ветром. — Говорю, жить долго приказал…
Точно детской рукой — легонько и шутливо — ударило старого солдата по затылку. Только Коновалов ткнулся лицом в Игната. С ужасом смотрел тот, как расползаются по седым вискам серые, пропитанные кровью комочки. Он отодвинулся, и тело Коновалова легло рядом. Лежал, уронив разбитую голову на руки. Казалось, собирал силы, сейчас поднимется тяжело, пойдет вперед, навстречу дымным столбам, все так же держась за окровавленную голову.
— Товарищ ефрейтор, — позвал громко Игнат, охваченный тоской. И еще раз, уже обняв рукой тело Коновалова:
— Дядя Иван, ну как же теперь, а?..
Тормошил Коновалова, но тот лишь свалился на бок, повернул лицо, глянул на Игната застывшими глазами. В одном уголке рта были видны желтые зубы — знать, перед тем как ударить осколку, собирался улыбнуться, не успел…
— За что же это, а?.. — шептал Игнат. — Вот так-то просто?
Знобко ежилась земля.
Потом стихло все разом. В наполовину засыпанный окоп покатились комки. Торопливо вскинул винтовку.
— Стой, дура!
Быстрый окрик остановил дрожащие пальцы. Капитан Фейгин мешком свалился на дно, ругаясь зло:
— Или ошалел, парень? В кого целишь!
Увидел труп Коновалова — замолчал, снял фуражку:
— Ведь мы с ним от Луцка вместе. И отступали, и наступали… Вчера рассказывал — приснился ему черный кот на печке. Не к добру, значит, во сне такие коты.
На реснице капитана блеснула слеза. Это еще больше затревожило Игната. Потянув Фейгина за рукав, спросил:
— Что дальше, товарищ капитан?
— Дальше? — оглянувшись, сердито переспросил Фейгин. — А дальше воевать надо, парень. За Коновалова расплатиться надо. У него в семье осталось четверо детей. Все письма писали папке, а он мне всякий раз бежал читать. Кому теперь писать будут?