Опустив голову, опять, видимо, думая о Коновалове, сказал:
— Он бы тебе ответил, парень, что дальше будет. Ответил бы, что сейчас немцы в атаку пойдут, на танках пойдут…
И тогда же оба услышали далекий рокот, прильнули к брустверу. Из пылающей деревушки выползали черные жуки, облизывая воздух красными языками. Из конца в конец покатился грохот рвущихся снарядов. Земля снова стала вздрагивать, словно этот раскаленный металл леденил ее. С бруствера упал на плечо Игната большой ком земли, заставив его шатнуться к другой стенке окопа. Сжав винтовку, не мигая, напряженно смотрел в небо, серое, как в дыму пожара.
— Гранаты приготовь! — приказал капитан. — Будут подходить, бей гранатами. Учили в школе, знаешь, наверное.
Добавил короткие и страшные слова:
— Убивай! Не будешь убивать — тебя убьют.
Фейгин выбрался из окопа, уполз веретеницей, быстро и юрко, сверкнув блестящими шляпками гвоздей на каблуках сапог. Игнат остался один с телом Коновалова, который и сейчас из-под пилотки, прикрывавшей лицо, улыбался уголком рта. За гулом моторов послышался крик, тягучий, нарастающий, как шум прибоя, — бежала немецкая пехота. Он снова вспомнил то беспомощное чувство одиночества, которое испытал однажды в деревне, убегая от мальчишек с ведрами в руках. Тогда все обошлось синяками, здесь могло кончиться смертью. Представились на миг эти летящие над головой, как клювы хищных птиц, гусеницы. Он упадет, наподобие Коновалова. Будет лежать, оскалив зубы, заливая кровью истоптанное сапогами дно окопа. И мучительно захотелось вдруг выбросить тело через бруствер, проползти через заросшее вереском поле к опушке леса. Не оглядываясь, бежать в чащу, бежать долго-долго, пока не зайдется сердце. Упасть где-то около тихой, ласковой речонки, пить воду жадно и ненасытно, вдыхать чистый лесной воздух, тоже жадно и ненасытно. Он и правда шагнул было к задней стенке, остановился, проговорил громко, пугаясь своего голоса:
— Ишь ты, что придумал…
По соседству кто-то закричал тоскующе:
— Пушки-то где же?
Его слова словно послужили командой для артиллеристов. Свист снарядов прорезал нагретый, задушенный гарью воздух. Впереди высоко в небо поднялись опять желтые языки огня и дыма. Соединились стеной, закрывая дорогу железным жукам, зажигая их, раскидывая людей в серых мундирах. Игнат вылез на бруствер, стоял во весь рост, крича, обезумевший от счастья:
— На-а-аши!.. Вот они, наши-то, какие…
Невидимые молоты забивали в землю молнии. А из лощины, закрытой кудрявыми кустарниками, выкатились танки, задирая в небо длинные стволы. С их брони соскакивали люди в плащ-накидках, бежали, размахивая автоматами.
В обе стороны покатились опять крики, нарастая. Он бежал рядом со своим соседом, долговязым парнем в длиннополой шинели, кричал до хрипоты. Спотыкался о глыбы земли, падал, вскакивал, боясь отстать. Горело железо разбитых танков, опахивая солдат смрадным жаром. Сквозь грохот, стрельбу, крики бегущих прорывался стон раненых. Раз он наступил ногой на тело, в ответ услышал дикий вскрик. Все это оставалось позади, а впереди мелькали вспышки выстрелов из окопов. Взмахнув руками, как провалился под землю долговязый парень в шинели, Падали с другой стороны. Он бежал, ни о чем не думая, не видя ничего, кроме этих окопов, крепко стиснув зубы, наливаясь звериной яростью.
Как будто именно его поджидал этот маленький толстый солдат. Едва спрыгнув в окоп, Игнат увидел взлетевший над головой приклад автомата. Увернулся. Удар пришелся по плечу. А в следующий момент катались среди каких-то ящиков, банок, патронных гильз. Оба ругались, каждый на своем языке, зло, натужно. Фашист был сильный, скалил стальные зубы, точно норовя перехватить ими горло Игната. Кто знает, чем кончилась бы схватка, не потянись немец за ножом, висевшим на поясе. Кулаком освободившейся левой руки Игнат что есть силы ударил его в переносицу, сразу почувствовал, как обмякло тело врага. Подхватив камень, остервенело месил лицо. Еще шире открылся рот немца, стал виден даже язык. В глазах разглядев страх, подумал: «Ага, значит, боялся меня».
Поднялся, шаря руками винтовку, все смотря на убитого.
Шепнул кто-то: «Человека убил… человека…»
— Плевать, — сказал вслух. — Какой же это человек? Фашист…
Побежал в деревушку. Танки прошли ходом, увозя прилипших к броне десантников. Вели пленных, озирающихся испуганно. Но еще звучали автоматные очереди, рвались гранаты, в воздухе плавала красная пыль от разбитых домов. Рушились стены. Грохот кирпичей напоминал усталые вздохи.
Добежав до конца улицы, Игнат увидел капитана. Фейгин стоял на коленях, прячась за груду битого кирпича, пристально смотрел через площадь на дом, ощерившийся трещинами, с зияющими глазницами окон, без крыши, снесенной, видимо, снарядом. Плюхнувшись рядом, заговорил возбужденно и с гордостью: